Читаем без скачивания Неизвестные солдаты, кн.1, 2 - Владимир Успенский

Прыжком – через рельсы. На земле – немец: раскоряченные ноги, раздвоенный, туго обтянутый зад. С выдохом, с злобой вонзил штык в мягкое, захрустевшее. Выдернул штык – и влево, где у пулемета клубком катались сцепившиеся люди. Занес над головой приклад и со всего размаха – по чужой, с двумя рожками, каске.

Остановился. Через насыпь толпой бежали красноармейцы. Бежали и падали; сбоку, с фланга, густо неслись пули, дзинькали по рельсам, отбивали щепки от шпал.

Вскачь проносились повозки с ранеными, вьючные лошади. Артиллеристы, помогая лошадям, толкали свои пушки. Поток людей и повозок скрывался в березняке. Последними отходили танкисты. Перебегали, стреляя вдоль полотна вправо и влево.

Все поле от леса до железной дороги было покрыто трупами, особенно много их было на самой насыпи: лежали навалом и свои, и немцы. Среди трупов ползали, шевелились раненые. Бились лошади.

Танкисты бегом тащили станковый пулемет, колесики не успевали крутиться, бороздили землю.

– Где комиссар? – крикнул Виктор.

– Там, понесли!

– Где он?

– Скорей! Беги! – бешено выкатив глаза, закричал танкист-капитан. У него сорвана была повязка, кровь заливала глаза.

Из березняка, прикрывая отход, недружно ударили из винтовок. Немцы начали кидать в лес мины, они рвались по краю, загоняя красноармейцев дальше, в глубь зарослей. Бойцы рассыпались среди густого подлеска, и отряд будто растворился. Виктору встречались одиночки.

– Где комиссар? – спрашивал он, задыхаясь от волнения и быстрого бега.

– Там, впереди, – говорили ему.

Наконец Дьяконский догнал большую группу бойцов. Его узнали: часто видели в эти дни рядом с комиссаром. Перед ним молча расступились.

Коротилов лежал на шинели, неестественно вытянувшись, маленький, сухой, с заострившимся носом на морщинистом пожелтевшем лице. Чужим и равнодушным показалось Виктору это лицо. Под седыми бровями глубоко запали глазницы. Только усы были такие же, как всегда: пышные, густые, зачесанные кверху.

Виктор упал на колени, склонился над комиссаром. Грудь Коротилова была рассечена десятком пуль, гимнастерка сделалась черной от крови.

– Из автомата его. Почти в упор, – тихо сказал кто-то за спиной Дьяконского. – Я сам видел.

Виктор не помнил потом, долго или нет стоял он на коленях, уткнувшись лицом в плечо комиссара, помнил только свое ощущение: страшную физическую усталость и тоскливое чувство пустоты, одиночества…

– Сержант, а сержант, – виновато окликнули его. – Дальше идти надо, немцы ведь сзади… Ты не убивайся, сержант. Теперь не воротишь.

Дьяконский встал. Четверо красноармейцев подняли шинель, на которой лежал комиссар, и пошли осторожно между кустов, стараясь ступать в ногу.

Павел Ракохруст прибился к отряду днем. Набрел в лесу на заставу красноармейцев. Его, вместе с другими одиночками, направили в штаб. Узнав, что отряд готовится к прорыву, Пашка испугался: второй раз встречаться с немцами он не хотел. Пока добирался сюда от Барановичей, послушал разных людей, подумал сам и понял, что у немцев сила, что остановить их невозможно. Их танки прут по всем дорогам, самолеты летают косяками. За одну неделю разгромили всю армию, взяли в кольцо. Воевать с ними – это вое равно что драться с человеком, который вдвое здоровей тебя.

Ракохруст шел на восток потому, что все шли туда и он не знал, что еще можно делать. Война рано или поздно кончится, кто-нибудь победит, наши или немцы, думал он. Люди будут жить, будут смеяться, есть, пить, спать с женщинами. А чем он хуже других? Это было бы обидно и глупо, если бы он, крепкий и сильный парень, сгнил бы в земле, а другие остались. В конце концов можно жить даже с немцами, ведь они тоже люди. У них порядок, у них техника. Дядя в ту войну был в плену в Германии – и хоть бы что. Вернулся, привез с собой два костюма, разные шмутки и зажигалку с перламутровой ручкой. Пашка в детстве играл этой зажигалкой; немцы умеют делать вещи, не то что наши…

Пашка решил держаться в стороне и беречь себя. Хватит, он теперь знает, что такое война. Его обманывали всю жизнь, и в школе, и в училище. Рассказывали про героев, про победу, обещали, что будем наступать, будем громить… Пусть они сами, которые учили, лезут в окопы да посидят под бомбежкой. Это чудо, что он уцелел прошлый раз, когда все погибли под танками… Нет, пусть каждый делает, что хочет, а он уж сумеет позаботиться о себе…

В отряде Пашка увильнул от регистрации и в список не попал. Он пристроился к походной кухне, помог повару наколоть дров, наелся до отвала и проспал в кустах до самого вечера. Проснулся отдохнувший, бодрый, налитый силой.

Хозяйственный взвод уже свертывался, готовился сняться с места. Ракохруст сел на пенек и, дымя цигаркой, смотрел, как хлопочут ездовые, как повар вычищает из топки угли и заливает их водой. На душе у Пашки было легко и спокойно. Буденовку свою он давно кинул, ничем от рядовых красноармейцев не отличался. Документы и комсомольский билет носил в наружном кармане гимнастерки – в случае чего можно сразу уничтожить. За голенищем сапога у него лежали две немецкие листовки с пропусками в плен. Это уж на самый на крайний случай.

– Эй ты, мордастый, чего зыришь! – крикнул ему повар. – Лошадь давай запрягай.

– Ладно, заткнись, – лениво сказал Пашка, но запрячь помог – не хотел терять дружбу с поваром, в хозвзводе место было спокойное.

Ракохруст взялся вести лошадь, навьюченную двумя мешками крупы. Во время боя за деревню хозяйственники стояли в сыром неглубоком овраге, где пахло болотной гнилью и испуганно квакали лягушки. Потом прискакал конный, приказал двигаться. Через деревню, мимо горящих домов шли быстро. Пашка наклонился над одним трупом, увидел остекленевшие, пустые глаза и подумал; «И я мог бы так валяться…» Схватил коня под уздцы и побежал подальше от освещенного места.

Лошадь ему досталась пугливая. На темной лесной дороге вздрагивала, шарахалась, рвала из рук повод. Пашка злился, возясь с ней. Отстал от своих, кухня уехала вперед.

Какого черта ему было мучиться, спешить, сбивать ноги! Ведь командира у него нет, фамилии его никто не знает. Пашка развязал веревки, скинул мешки с крупой и сел на коня. Лошадь сразу успокоилась: или приучена была ходить под седлом, или Пашка так придавил ее своей тяжестью, что ей, бедной, уже не до шараханья было, лишь бы ноги переставлять.

Ракохруст не торопился и приехал к железной дороге уже после того, как отбита была первая атака. В лесу перевязывали раненых, люди рассказывали, что у немцев тут сильная оборона и, наверно, придется идти назад.

Потом прибежал командир в танковом шлеме и велел сосредоточиться на опушке, вести туда лошадей и повозки. А когда все пойдут на прорыв, делать бросок вперед, через насыпь.

Пашка колебался. Отбиваться от своих не хотел, а выходить из лесу – страшно.

Все пошли в атаку, а он лежал за деревом и смотрел. На насыпи падали люди, вскидывались на дыбы кони. Наискосок через поле пронеслась походная кухня, повар правил стоя, крутя над головой кнутом. Ударившись колесом о рельсу, кухня подпрыгнула, повар слетел с нее.

Пашка, не решаясь подняться, ждал, когда можно будет пройти без опаски. Но еще не все красноармейцы окрылись в березняке, еще бежали по полотну танкисты, волоча за собой пулемет, а справа и слева на железной дороге появились немцы. При виде их у Пашки все оборвалось внутри. Хотел отползти в лес, но страх сковал его: увидят – убьют. Притворился мертвым, сощурив глаза и затаив дыхание. Может быть, пройдут, не заметят. И откуда-то вывернулась в голове матершинника Пашки слышанная когда-то фраза: «Господи, спаси, аллилуйя, аллилуйя, помилуй мя!» – беззвучно шептал он.

Немцы действительно прошли мимо. Он слышал топот ног, резкие злые голоса, возбужденный смех. Короткая очередь оборвала чей-то стон. Все это казалось нереальным, все это было ужасным сном. Тело его покрылось липким потом. А над головой шелестела листва. Теплые лучи солнца били ему в щеку. Небо было синим и ласковым. И так хотелось видеть все это. Любой ценой, как угодно, только жить, дышать, чувствовать себя!

Он начал отползать вглубь леса. Осторожно, потихоньку, метр за метром. Задержавшись среди кустов, разорвал комсомольский билет. Особенно тщательно – фотокарточку и первую страничку, чтобы нельзя было собрать и склеить. Потом порвал документы.

Листовки-пропуска запали далеко в сапог, он никак не мог достать. Руки были мокрыми, скользили по голенищу. Озираясь по сторонам, Ракохруст тянул сапог, но сапог не снимался, ноги набухли от жары и ходьбы. Тогда Пашка дернул с такой силой, что треснул задник. Вытащил смявшийся листок и снова услышал голоса немцев. Они быстро приближались к нему.

Пашка не мог больше переносить страх. Чувствовал, что сейчас закричит, завизжит от ужаса. И тогда он вскочил и пошел навстречу немцам, держа в одной руке сапог, а в другой – листовку. В голове колом стояла мысль: только бы они поняли, что сдается, только бы не стреляли.