Читаем без скачивания Источник - Айн Рэнд

— Послушай, Джоэл, — сказала она, стиснув зубы, — ты не хочешь пообедать со мной завтра?

Она встретилась с Джоэлом в огромном пустом зале дорогого отеля. Немногие одиночные посетители бросались в глаза среди белых столов, а незанятые столики служили как бы элегантной декорацией, свидетельствующей об исключительности гостей. Джоэл Сьюттон широко улыбнулся. Ему ещё не доводилось сопровождать столь яркую женщину, как Доминик.

— Знаешь, Джоэл, — начала она, глядя на него через стол; голос её звучал спокойно, ровно, без улыбки, — это блестящая мысль — выбрать Рорка.

— О, ты так считаешь?

— Да, я так считаю. Ты получишь великолепный дом. Дом, от которого будет захватывать дыхание — и у тебя, и у твоих съёмщиков. Лет через сто о тебе будут писать в учебниках, а твою могилу будут искать в Поттерсфилде{56}.

— Господи Боже мой, о чём ты, Доминик?

— О твоём доме. О том, какой дом Рорк для тебя построит.

— Ты хочешь сказать — хороший?

— Я не хочу сказать — хороший, я хочу сказать — исключительный.

— Но это не одно и то же.

— Нет, Джоэл, нет. Это не одно и то же.

— Мне не нравится слово «исключительный».

— Конечно, не нравится. Я этого и не предполагала. Так на что ты рассчитывал, приглашая Рорка? Ты хочешь иметь дом, который бы никого не потрясал. Дом, который будет обычным, комфортабельным и надёжным, как горница в родной деревне, где пахнет жирной похлёбкой. Дом, который понравится всем без исключения — нашим и вашим. Быть героем, Джоэл, дело очень беспокойное, и ты явно не создан для этого.

— Ну конечно, мне нужен дом, который будет нравиться людям. Ради чего ещё мне его возводить, ради здоровья?

— Нет, Джоэл. И даже не ради твоей души.

— Так ты считаешь, что Рорк никуда не годится?

Она сидела прямо и не шевелясь, как будто всё её тело напряглось, чтобы заглушить боль. Но в глазах её стыла печаль. Они были полузакрыты, словно от ласки чьей-то руки. Она спросила:

— Ты видел много домов, которые он создал? Ты видел много людей, которые его нанимали? В Нью-Йорке шесть миллионов человек. Шесть миллионов не могут ошибаться. Разве не так?

— Конечно, не могут.

— Конечно.

— Но я думал, что Энрайт…

— Ты не Энрайт, Джоэл. Хотя бы потому, что он так часто не улыбается. Потом, понимаешь, Энрайт не спросил бы моего мнения. А ты спросил. Вот потому ты мне нравишься.

— Я действительно тебе нравлюсь, Доминик?

— Разве ты не знаешь, что всегда был одним из моих любимцев?

— Я… я всегда тебе доверял. Я поверю всему, что ты скажешь. А как ты думаешь, что мне теперь делать?

— Ну, это просто. Ты хочешь самого лучшего, что можно купить за деньги… того, что деньги могут купить. Ты хочешь иметь дом, который будет… таким, каким он заслуживает быть. Ты хочешь нанять архитектора, которого нанимали другие, потому что хочешь показать им, что ты совершенно такой же, как они.

— Это верно. Совершенно верно… Послушай, Доминик, ты почти ни к чему не притронулась.

— Я не голодна.

— Ну хорошо, а какого архитектора ты могла бы рекомендовать?

— Подумай, Джоэл. О ком сейчас все говорят? Кто получает наибольшее чисто заказов? Кто приносит больше всего денег себе и своим клиентам? Кто молод, знаменит, надёжен и популярен?

— Господи, я полагаю… я полагаю, это Питер Китинг.

— Да, Джоэл. Питер Китинг.

— Мне так жаль, мистер Рорк, чертовски жаль, поверьте, но всё же я занимаюсь бизнесом не ради своего здоровья… не ради своего здоровья и не для души… поэтому, то есть я уверен, что вы войдёте в моё положение. Дело не в том, что я имею что-то против вас, совсем наоборот, я считаю, что вы исключительный архитектор. Понимаете, в этом-то и проблема: исключительность — это великолепно, но совсем непрактично. В этом-то и вся трудность, мистер Рорк, непрактично, и, кроме того, вы должны признать, что мистер Китинг более известен и у него есть эта… доступность, которой вы не можете похвастаться.

Мистера Сьюттона смущало, что Рорк не пытался протестовать. Он хотел бы, чтобы Рорк попытался спорить; вот тогда он привёл бы те непререкаемые доводы, которые усвоил от Доминик пару часов назад. Но Рорк ничего не сказал, услышав его решение, только склонил голову. Мистер Сьюттон очень хотел изложить ему эти доводы, но казалось совершенно бесполезным пытаться убеждать человека, который выглядел уже убеждённым. Но всё же мистер Сьюттон любил людей и не хотел никого оскорбить.

— На самом-то деле, мистер Рорк, я не сам пришёл к этому решению. На самом-то деле я хотел нанять вас, я решил иметь дело с вами, совершенно честно, но мисс Доминик Франкон, чьи суждения я в высшей степени ценю, убедила меня, что, выбрав вас, я поспешил; и она была настолько любезна, что позволила мне сообщить вам её мнение.

Он увидел, как вдруг взглянул на него Рорк. Затем он увидел, что впалые щёки Рорка втянулись ещё глубже, а его рот открылся, — он смеялся, беззвучно, лишь дыхание его участилось.

— Отчего вы смеётесь, мистер Рорк?

— Так это мисс Франкон пожелала, чтобы вы мне всё сказали?

— Она не пожелала, зачем это ей? Просто сказала, что я могу сказать это вам, если захочу.

— Да, конечно.

— И это говорит только о её честности и о том, что убеждения её обоснованы и она готова высказать их открыто.

— Несомненно.

— Так в чём же дело?

— Ни в чём, мистер Сьюттон.

— Послушайте, но так смеяться неприлично.

— Крайне неприлично.

В комнате сгущалась темнота. Эскиз дома Хэллера, без рамки, был приколот кнопками к длинной белой стене; он создавал ощущение, что стена комнаты ещё длиннее, а сама комната ещё более пуста. Рорк не чувствовал, как бежит время, он ощущал его как некую твёрдую субстанцию, которая сгустилась в комнате и отставлена куда-то в сторону; время, уже ничего более не заключающее в себе, несло единственную реальность — реальность его неподвижного тела.

Услышав стук в дверь, он крикнул: «Входите!» — не меняя позы.

Вошла Доминик. Она вошла так, будто и раньше бывала здесь. На ней был чёрный костюм из тяжёлой ткани, простой, как одежда ребёнка, которая служит лишь для защиты тела, а не для его украшения; высокий мужской воротник поднимался к её щекам, а шляпа скрывала половину лица. Он сидел и смотрел на неё. Доминик ожидала увидеть насмешливую улыбку, но её не появилось. Улыбка, казалось, незримо витала в комнате, в том, что она стоит вот тут, посреди неё. Она сняла шляпу, как входящий в помещение мужчина, — стянула с головы за края кончиками напряжённых пальцев и держала опущенной вниз рукой. Она ждала, лицо её было спокойным и холодным, но мягкие волосы выглядели беззащитно и смиренно. Она сказала:

— Ты не удивлён, что я здесь.

— Я ждал, что ты придёшь сегодня.

Она подняла руку, согнув её в локте чётким и экономным движением, — ровно столько усилий, сколько требовалось, — и бросила шляпу через всю комнату на стол. Затяжной полёт свидетельствовал о силе, которая была заключена в её руке.

Он спросил:

— Чего ты хочешь?

Она ответила:

— Ты знаешь, чего я хочу, — голосом страдающим и ровным.

— Знаю. Но я хочу услышать, как ты это скажешь. Всё.

— Если хочешь. — В голосе её зазвучала нотка деловитости, подчиняющаяся приказу с механической точностью. — Я хочу спать с тобой. Сейчас, сегодня ночью, в любое время, когда тебе заблагорассудится позвать меня. Я хочу твоего обнажённого тела, твоей кожи, твоего рта, твоих рук. Я хочу тебя — вот так, не впадая в истерику от желания, холодно и сознательно, без всякого достоинства и сожаления; я хочу тебя — у меня нет самоуважения, чтобы спорить с самой собой и делить себя; я хочу тебя — хочу тебя, как животное, как кошка на заборе, как публичная девка.

Она произносила всё это ровно, без усилий, как будто читала Символ Веры. Она стояла неподвижно — ноги в туфлях на низком каблуке расставлены, плечи отведены назад, руки опущены по бокам. Она выглядела отрочески чистой, словно то, что произносили её губы, совершенно её не касалось.

— Ты знаешь, Рорк, что я тебя ненавижу. Ненавижу за то, что ты есть, за то, что хочу тебя, за то, что не могу тебя не хотеть. Я буду бороться с тобой — и постараюсь уничтожить тебя, я говорю тебе это так же спокойно, как говорила, что я животное, просящее подачку. Я буду молиться, чтобы тебя невозможно было уничтожить, — говорю тебе и это, — несмотря на то, что я ни во что не верю и мне не о чем молиться. Но я буду стремиться помешать тебе сделать любой новый шаг. Я буду стремиться вырвать у тебя любой шанс. Я буду стараться причинить тебе боль только там, где можно причинить тебе боль, — в твоей работе. Я буду бороться, чтобы заставить тебя умереть от голода, удавить тебя тем, что останется для тебя недостижимым. Я проделала это с тобой сегодня днём и поэтому буду спать с тобой сегодня ночью.