водолазы и подорву здоровье кессонной болезнью", — подумал он. От этой мысли стало легче, и Петр принялся обдумывать, что предпринять. Немедленно уехать из Москвы? Под Клином живет тетка. Под Клином воздух, грибы. Но в ногах была страшная слабость. Трудно было подняться. Тряс озноб. И вдруг он с роковой очевидностью понял, что ни Клина, ни тети ему не видать. "Из милиции звонили", — вспомнились слова Элли Карповны.
— Боже мой, как хорошо, что нет соседей. Затаиться, притихнуть. Меня нет, нет. Я исчез…
Люсин-Рюмин бросился к столу, выхватил лист бумаги, написал: "Женечка, я в командировке в братской республике. Позвоню сам".
Женечка была его мечтой и уже почти невестой. Для счастья не хватало только кооперативной квартиры. Женечка! Белое, доброе, тихое создание… Люсин-Рюмин прикрепил бумажку к двери снаружи и затворился на все запоры…
Ломиться в дверь начали минут через сорок. Петр стоял у дверей, пытаясь по голосам распознать, кто стучится, но у него так дрожали ноги, что пришлось принести с кухни табурет. Петр уселся на него, поджал под себя ноги и накрылся одеялом. На оскорбления, доносившиеся из-за двери, он не отвечал.
— Товарищ Люсин-Рюмин, выходите, с вами ничего не будет, — умоляла взволнованная Элли Карповна.
— Не валяй дурака, Петр. Я знаю, что ты дома, — барабанил в дверь Гуськов.
Слышно было, как обозреватель Суйфулин ведет агитацию за взлом двери. Элли Карповна громко жалела Петра и называла его "сиротой-выдвиженцем".
— Ему нужно подать руку помощи, — увещевала она кого-то.
— Надо взломать дверь и выдать его ихтиологам.
— Это будет суд Линча. Мы не в Алабаме, товарищи, — защищала Петра Элли Карповна.
— Интересно, кто привел в редакцию этого рыболова? — поинтересовался заведующий международным отделом.
— Это не имеет значения, — послышался голос Гуськова. — Редакция — это одна большая семья.
— А в семье, как известно, не без урода, — съязвил Суйфулин.
Все замолчали. Всем стало как-то неловко. И вот в этой тишине раздался голос Люсина-Рюмина. "Урода" Петр вынести не мог.
— Суйфулин, — спросил он, поднося губы к замочной скважине, — расскажите коллективу, почему вы не любите цирк.
О, это был тонко рассчитанный удар и его оценили по достоинству. Несколько человек хихикнули. Все знали, что несколько месяцев назад от Суйфулина, славившегося феноменальной скупостью, ушла жена. Ушла с цирковым артистом, дрессировщиком бразильских питонов. Суйфулин затаил злобу на женщин и питонов. В редакции его не любили.
— Укус умирающего скорпиона, — кричал Суйфулин, бросаясь на дверь.
— Суйфулин, прекрати цирк, — остановил его главный редактор. — Я поговорю с ним сам. Рюмин, вы знаете, кто с вами говорит?
— Знаю, — отозвался Петр.
— Вы нам всем сделали больно, Рюмин. Но я авторитетно и при всех обещаю: если вы добровольно сдадите себя коллективу, вас пощадят и оставят в газете. Дворник Федор уходит на пенсию. Мы дадим вам возможность реабилитироваться. В противном случае я разрешу Суй-фулину сломать дверь. Вы знаете, что тогда с вами будет. Я считаю: раз, два, два с половиной…
— Открывайте же, несчастный вы человек, — заверещала Элли Карповна. — Вы меня слышите?
— Элли Карповна, одной вам говорю, как на духу, — чуть не плача прокричал Люсин-Рюмин. — У меня целая банка свежего проявителя. Если Суйфулин тронет дверь, я тут же наложу на себя руки.
Все замерли. Про проявитель Люсин-Рюмин не врал. В редакции знали, что Петр увлекается фотографией.
— Черт знает что делается с людьми. Да ну его к черту! — плюнул главный редактор и, громко ругаясь, пошел вниз.
— Куда же вы? Куда? Он врет как сивый мерин, — кричал вслед Суйфулин. Но Суйфулина уже никто не слушал. Осада была снята. Победили выдержка и воля.
Когда все затихло, Люсин-Рюмин вернулся на диван и впал в летаргический сон. Очнулся Петр оттого, что его кто-то тихо кликал.
— Петенька, Петя, открой, это я, Женечка… — доносился тоненький голосок.
Люсину-Рюмину показалось, что за дверью кто-то жалостливо всхлипнул.
— Это ты, Женечка? — отозвался он.
— Я, Петя, я…
Люсин-Рюмин щелкнул задвижкой. О, это был неосторожный шаг! Совершенно незнакомая девушка стояла на пороге. За ней теснилось несколько широкоплечих мужчин.
— Не пугайтесь, мы угрозыск, — с мягкой улыбкой проговорил один из них. Но было уже поздно. Люсин-Рюмин камнем падал в обморок.
— Ловите же его, Андалузова! — вскричал человек с мягкой улыбкой, но Петр этого уже не слышал.
Пришел в себя Люсин-Рюмин с чувством приятного. Что-то мягкое касалось его лба. Он открыл глаза и улыбнулся.
— А, проснулся наш герой, — склонился над ним человек с мягкой улыбкой и ласково потрепал по плечу. — Вы нам очень помогли, — загадочно прошептал он. — Вставайте и расскажите все по порядку. И, ради бога, не пугайтесь. Мы вас теперь в обиду не дадим.
Через полчаса, когда Люсин-Рюмин закончил свой рассказ, у полковника Багирова и стажеров Геры, Гоги, Наиля и Левы Бакста было четкое представление о случившемся.
— Как мы не подумали об этом раньше. Все просто, как дважды два, — убивался Гога.
— Простое всегда сложно. — наставительно отозвался полковник. — Ясно одно: преступникам нужен был фургон, а не угри. Вот они и свалили угрей ночью в колодец в районе Трубной площади.
Человек с "Сикстинской мадонной"
В палату стремительно вошла группа врачей. Старожилы, страдавшие хроническим гастритом, сразу же обратили внимание на новое лицо. Это был человек высокий, крепкий, с седоватым бобриком волос.
— Профессор Голохвостов, — представила его больным дежурный врач.
Врачи двигались от кровати к кровати, обмениваясь короткими замечаниями. Профессор участия в разговорах не принимал. Потыкав больного указательным пальцем в живот, он молча отступил назад.
— А вот этот случай вас может заинтересовать, — обратилась к нему Вера Семеновна. — Острое отравление. До сих пор не удается определить причину.
— Говорите, острое?.. Нуте-с, нуте-с, что тут у нас?
К удивлению больного, профессор попросил пациента показать не живот, а руку. Ловким движением он завернул рукав пижамы. На предплечье обнаружилась татуировка, изображающая моложавую женщину с ребенком на руках. То была искусная копия картины Рафаэля "Сикстинская мадонна". На ленте, обвивающей ножки младенца, было выколото: "Люблю детей".
— Это вам Трифонов делал? — осведомился профессор у больного.
Тот вытаращил глаза и спросил сдавленным голосом:
— А откуда вы знаете?
— Я его от гангрены спасал. — невозмутимо ответил профессор. — За что сидели?
— На частную собственность в молодости посягнул…
— А где сейчас бытуешь, — вдруг переходя на "ты", осведомился профессор. — Не на Трубной ли?
— Точно!
— И, наверное, пирожки с мясом любишь?
— Люблю горяченькие! — простодушно признался враг частной собственности.
— Не ешь больше пирожков с мясом, понял?
— Так точно, понял, гражданин профессор. Спасибо вам за все…
— Типичный случай пирожкового отравления, — пояснил профессор. Все почтительно склонили головы.
Осмотрев еще пару больных, профессор Голохвостов
