них — можно обрезаться. Жек бережет эти брюки: когда играет, под баян на коленях расстилает красный бархатный лоскуток. И туфли у Жека модные — утиный носок, широкие рубчатые ранты, — все как надо. А у Васьки штаны из «чертовой кожи», сколько ни наглаживает он их, как ни наводит стрелочку — только и хватает ее, пока за ворота выйдет, а потом куда что девается. На коленях пузыри вздуваются, будто кто нарочно их выпирает. Ботинки у него — носы бульдожьи: «мальчиковые»…
Подошла к ребятам Катя Сбежнева — комсорг класса, пристыдила:
— Ну что вы стоите? Учитесь танцевать! Скоро Новый год, а вы так и будете стоять — стены подпирать? Пойдем поучу, Гурин.
— У меня ноги не туда глядят, — отшутился Васька.
— Пойдем! Женя, играй вальс, мы будем ребят учить. Девочки, давайте поучим их!
Заиграл Жек вальс, потянули девчонки ребят, с трудом оторвали от стены, начали учить.
Смотрит Гурин на свои ноги, чтобы не споткнуться, а сам спотыкается, на сторону валится, будто впервые на велосипед забрался. Покраснел, вспотел, но учится старательно.
— Это же так просто! — говорит Катя Ваське в самое ухо. — Шаг вперед и потом поворот… — И напевает:
Чайка смело пролетела
Над седой волной.
Окунулась и вернулась,
Вьется надо мной…
От Кати пахнет духами, и это пьянит Ваську. Пьянит от ее близости, от духов, от радости, что ноги наконец-то стали слушаться, и уже перестал он бить носками ботинок Катины лодочки.
Увлеклись танцами — одни учатся, другие учат, не заметили, как дверь открылась и в класс вошел дежурный по школе учитель-физик Куц Александр Федорович. Низенький, вертлявенький, чтобы выглядеть повыше, он носил ботинки на высоких каблуках и постоянно тянул голову вверх, как это делают обычно горбатые люди.
Куц вошел в класс и встал у порога, покачивая укоризненно головой.
— Так, так… — проговорил он. — И комсорг, значит, танго танцует?!
— Александр Федорович, какое же это танго? Вальс! — возразила Катя кокетливо. — А вальс, по-моему, разрешается танцевать всем?
— А перед этим? — спросил Куц.
— Но ребят же надо научить! Вы посмотрите: взрослые парни, а танцевать не умеют!
— Большая перемена, между прочим, дается, чтобы отдохнуть и проветрить класс. А вы пыли сколько нагнали.
— Александр Федорович, а вы танцуете? Имейте в виду, на Новый год мы вас все равно вытащим, — кокетничала Сбежнева. — Давайте попробуем? — И она расставила руки, приглашая его на танец.
— Ладно, ладно… — засмущался Куц. — Как-нибудь в другой раз… Кончайте, пока директор не услышал, — смягчился он и вышел торопливо в коридор.
Засмеялись вдогонку девчонки — взрослые уже, с учителем почти наравне.
Жек закрыл баян, поставил на стул, и все потянулись нехотя из класса. Гурин подошел к газетной витрине — все то же: тревожно в мире, фашисты наглеют. В Испании бои идут уже в самом Мадриде.
Кто-то хлопнул его по плечу, оглянулся — Жек, улыбнулся дружески.
— Что там нового? — спросил Сорокин.
— Да ничего… Уехать бы в Испанию добровольцем! Жаль, не берут.
— Летчиков берут, — сказал Жек тихо, доверительно.
— Врешь!
— Точно знаю. — И он щелкнул ногтем себя по зубу — сделал блатной клятвенный жест.
— Откуда знаешь?
— Ну!.. Потом скажу. — Оглянулся по сторонам и сообщил еще одну новость: — А в городе принимают в аэроклуб с восьмого класса. Понял?
— Врешь?
— Ну вот, опять — «врешь»! Говорят тебе…
У Гурина глаза заблестели, он взял Сорокина за пуговку, притянул к себе, таинственно заговорил:
— Слушай, Жень, давай махнем?
— Куда?
— Ну, сначала в аэроклуб, а потом и… — Он кивнул на газету, где была заметка об Испании. — Смотри, что в мире делается, а мы тут — синус да косинус, аш два о да разная муть… Надоело!
— Надоело, это верно, — согласился Сорокин. — От одной маханши сбежал бы куда-нибудь, все время долбит одно и то же: учись да учись…
— Да дело даже не в этом… — поморщился Васька. — Ты ж смотри, гады как обнаглели — жмут и жмут, а мы сидим тут. Махнем?
— Давай!
Гурин схватил Жека за руку и крепко пожал.
В тот же день они взяли в школьной канцелярии справки о том, что они действительно учатся в восьмом классе такой-то школы. «Справка дана для представления в аэроклуб» — эта короткая строчка в документе была объяснением и для канцелярии, где ребятам выдали эти справки без всяких проволочек: аэроклуб — обычное ребячье увлечение, все они нынче тянутся к летному делу. О дальних же целях их никто не спросил, чему они были очень рады.
На другой день ни Сорокина, ни Гурина в школе не было — уехали в город.
Аэроклуб размещался в старом двухэтажном здании с темными узкими коридорами, стены которых были увешаны призывными плакатами Осоавиахима — овладевать летным делом, парашютным спортом, авиамоделизмом. На плакатах были нарисованы красивые розовощекие парни и девушки в летчицких шлемах с большими овальными очками.
По коридорам сновали озабоченные подростки, тыкались в разные двери со своими делами; постоянно входили и выходили «настоящие летчики» — в гимнастерках с петлицами, в темно-синих пилотках и с неизменными планшетками на длинных ремешках через плечо. Гурин смотрел на летчиков и сгорал от зависти: «Неужели и я когда-нибудь буду носить такую форму!..»
К инструктору, который принимает заявления, они зашли вдвоем. Стриженный «под бокс», с крепкой шеей, в летчицкой гимнастерке, однако без петлиц, инструктор расспросил их подробно, откуда они и с какими намерениями приехали в аэроклуб, посмотрел комсомольские билеты, справки, кивнул одобрительно. Комсомольские билеты вернул, а справки вложил в папку. Потом из другой папки вытащил лист бумаги, записал их в длинный список и тут же направил ребят на комиссию, вручив им по листочку, на котором были поименованы кабинеты и врачи, у которых они должны пройти осмотр.
— Когда всех обойдете, эти направления сдадите в канцелярию, — предупредил инструктор. — Желаю успеха.
В коридоре Гурин прочитал на бумажке напечатанный столбиком список врачей: терапевт, хирург, невропатолог, глазной…
— Ого! — Он взглянул на Сорокина. — Ну, двинем? — И пропел, улыбаясь, переиначив арию Ленского на свой манер: — Что врач грядущий нам го-о-то-вит?..
Шутку Сорокин не поддержал, сказал, будто и не слышал Гурина:
— Делать нечего… Пошли…
— Пошли!
Уже после первого врача Гурин ощутил всю серьезность обстановки, и это ему понравилось. Он приободрился, подтянулся внутренне, почувствовал себя взрослым. Он по-деловому обходил кабинеты, беспрекословно выполнял приказания врачей — раздевался, показывал зубы, нос, рот, приседал, нагибался, закрывал один глаз, потом другой, ложился на холодную клеенчатую тахту, разрешал себя мять, выстукивать… Такое обследование он проходил
