Шолохов умолк, положил последнюю страницу главы на стол, обвел нас взглядом. Мы молчали — слова были излишни. После паузы, наполненной для меня потрясеньем, заговорила Мария Петровна.
— Миша, — с какой-то особенной интонацией, по-матерински сказала она. — Не торопись публиковать эту главу. Ты же собирался еще поработать над ней. Мне доставит удовольствие еще раз перепечатать…
Многих других деталей того вечера моя память не сохранила. Возвращался я в Дом колхозника, а во мне звучали слова Шолохова, сказанные на прощанье:
— Поживи у нас, подполковник, с недельку. Дам я тебе машину, свое ружье, патронташ. Поохотишься в степи… Шофер знает мои места. Подыши донскими ветрами, потом, может, напишешь что-нибудь… Ну, завтра жду тебя в девять утра.
* * *
Как боялся я проспать назначенное время! Но ровно в девять уже поднимался на крыльцо шолоховского дома. Двери были не заперты, и я вошел в вестибюль. В доме — тишина… Снял шинель, повернулся к зеркалу, чтобы причесаться, и увидел вышедшего из какой-то двери Кирилла Потапова. Он смотрел на меня неприветливо, почти враждебно.
— Подполковник, немедленно уезжай отсюда, — тусклым и усталым голосом сказал он, глядя на меня болезненно.
Во мне взыграло самолюбие:
— Это что, приказ?!
— Да.
— Кто мне приказывает? Кто вы?
— Редактор «Правды»…
Я оторопел… Придя в себя, достал из кармана командировочное удостоверение, протянул Потапову:
— А как прикажете доложить мне генерал-полковнику Желтову? Что редактор «Правды» не позволил мне выполнить его задание?
— Не горячись.
— Как, не горячись? Я — солдат! Сейчас пошлю телеграмму в Главпур. Спрошу, как мне быть.
— Пойми, — Потапов смягчился, посмотрев мой документ, — Шолохову сейчас не до тебя. Я привез ему целую кипу версток. Он должен читать их, иначе к пятидесятилетию его книги не выйдут… Так у кого задание важнее, у тебя или у меня?
Не знаю, чем бы кончилось наше препирательство, но появилась Мария Петровна и предложила позавтракать.
— Спасибо, я уже перекусил в Доме колхозника.
— Тогда погуляйте часов до двенадцати. Михаил Александрович еще отдыхает.
Гулять мы пошли вдвоем с Потаповым. Забегая вперед, скажу, что со временем мы с Кириллом Васильевичем стали друзьями. В Москве он жил одиноко, и я часто приглашал его к себе домой. Бывал и в его холостяцкой квартире у кинотеатра «Дружба», слушал там, как читал он еще не опубликованный шолоховский рассказ «Судьба человека», держал в руках написанную карандашом рукопись (Шолохов, если не изменяет мне память, написал рассказ в Москве, как говорят, «в один присест»).
Гуляли мы по улицам Вешенской, заходили в магазины, в том числе и в книжный, в котором два пожилых казака, обратив внимание на мою военную форму, стали расспрашивать, кто я и зачем появился в их станице. Запомнилась развеселившая меня мысль о том, что, скажи казакам «я писатель» — засмеют. Для них существовал только один писатель на свете — Михаил Шолохов!
К двенадцати часам мы возвратились в шолоховский дом. Увидели, что Мария Петровна угощала обедом пилота и штурмана, с которыми я вчера прилетел в Вешенскую. Сегодня они должны были возвращаться в Миллерово. У меня мгновенно родилось решение: улететь вместе с ними.
Со второго этажа спустился Михаил Александрович. Я тут же напрямик спросил его — получу ли главу, которую он вчера читал.
— Вон Маша не разрешает, — шутливо ответил Шолохов. А потом уже серьезно заключил: — Подполковник, я над ней чуток поработаю и пришлю вам в редакцию.
— Тогда очень прошу: напишите об этом моему редактору, а то мне непоздоровится.
Через несколько минут Михаил Александрович принес записку, которую цитирую по памяти:
«Дорогой тов. Панов! Подполковник Стаднюк сделал все, что мог. Мы с ним отобрали нужную для «Советского воина» главу. Доработаю ее и обязательно пришлю Вам…»
На прощанье я был «награжден» победной улыбкой Кирилла Потапова. Моему отбытию он радовался вполне искренне.
К концу дня я уже был в Миллерово на вокзале. Дожидаясь московского поезда, коротал время за обедом в совершенно пустом вокзальном ресторане. Вскоре за недалеким столом появились посетители: солдат с матерью. Женщина в летах то ли встретила сына, то ли провожала в часть после побывки дома.
К ним подошла официантка, и солдат заказал обед: борщ, котлеты и бутылку шампанского. Я, внутренне потешаясь над несоответствием борща и шампанского, стал вспоминать, когда и где впервые попробовал этот пенистый напиток.
Официантка принесла шампанское, и солдат под почтительным взглядом матери стал уверенно откупоривать бутыль — расшатывать плотно запрессованную корковую пробку, предварительно сняв металлическую оплетку. Пробка никак не поддавалась, а потом, в сильных руках солдата, ее верхняя часть отломилась.
— Штопор есть? — обратился солдат к официантке.
Получив штопор, он с трудом ввинтил его в тугую пробку. Но она не поддавалась штопору даже тогда, когда бутылка была зажата между ног. Солдат озадаченно и растерянно смотрел на бутылку, затем перевернул ее вверх дном, прижал штопор к полу и сапогами наступил на его «держатели». Потянул бутылку вверх, потом еще прибавил сил, и пробка чуть-чуть выползла из горлышка бутылки. После этого солдат вновь зажал бутылку между ног, потянул вверх штопор. И случилось то, что и должно было случиться: пробка вместе со штопором выстрелила из бутылки, а взболтанное шампанское могучей струей вырвалось наружу. Струя попала под завернувшуюся гимнастерку солдата и, пройдя под поясным ремнем, пробилась из-под воротника у шеи на свободу…
Я никогда так не смеялся и не видел, чтоб так хохотали другие. Официантки, сгрудившиеся у буфета и тоже наблюдавшие за «процедурой откупоривания» шампанского, буквально попадали от хохота на пол…
Очень жаль было сконфуженного солдата и его испуганной матери, но удержать смех было невозможно.
Со временем, когда я увлекся написанием комедийных сценариев, вплел в их драматургию и этот эпизод, но снять его не удалось ни одному режиссеру.
Итак, моя поездка к Шолохову закончилась почти бесславно, однако память о ней я храню как большую, дорогую удачу в жизни. Шолохов обещанную главу не прислал. Для этого были свои причины, но о них пока умолчу. Не нашел я главу потом и в опубликованном романе «Они сражались за Родину». Что с ней? Так и не знаю. Ведь было еще несколько встреч с Михаилом Александровичем в Москве. Но спросить не решался, а он ни намеком не напоминал о том памятном вечере в Вешенской… Но я не могу не забежать в своем повествовании далеко вперед. Последняя встреча с живым русским классиком была вскоре после празднования его семидесятилетия. Мы, группа друзей, решили преподнести Шолохову коллективный подарок. Анатолий Иванов и Владимир Фирсов заказали в Загорске (ныне Сергиев Посад) у знаменитого мастера-резчика по дереву полуметровую матрешку. Называть так эту ювелирную работу не хотелось бы, но тогда не будет понятен ее смысл. Верхняя «оболочка» являла собой похожего лицом на Михаила Шолохова русского богатыря в шлеме, кольчуге, со щитом и копьем-пером в руке. Вторая, меньшая, изображала Марию Петровну, а остальные — всю шолоховскую «династию» по старшинству. На днище матрешки мы поставили свои автографы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
