перепадами и тоже далеко гудело, разносилось на дне оврага.
А они летели безумно, и белый конь все догонял и не мог догнать огненного и чалого. Расстояние между ними сокращалось, но Алесь с отчаянием видел, что они догонят волка раньше, нежели он, Алесь, доскачет до них.
Отец скакал левее, Карп правее. Они неуклонно приближались, и корбачи реяли в их вздетых руках тяжело и грозно.
Каждый невольно пропустил другого: пан Юрий потому, что Карпу бить было неловко с левой руки, Карп потому, что он был слугой.
Кони почти столкнулись, и в этот момент случилось неожиданное: зверь отсел. Он просто неожиданно взрыл всеми четырьмя лапами землю и свалился на зад и немного в бок. Мгновение он сидел так, отбросив полено-хвост и встопорщив грузную, как написанный мешок, холку, а потом — от Алеся до него было не более трех саженей — мелькнул в отрожек оврага, маленький, совсем незаметный, который Карп видел, но считал, что должен не пустить туда волка отец, ведь он скакал с той стороны, а отец считал, что не пустить должен доезжачий.
Алесь чуть не рвал на себе волосы.
А всадники с ходу пролетели над отсевшим зверем, и их тяжелые корбачи скрестились там, где должен был быть волк. Скрестились, свились, дернулись и начали раскручиваться.
Наконец всадники осмотрелись. Волка не было. На лицах их были отчаяние и ярость. Кто уступал, кто не заступил отрожка, кто задержал корбач?
— А-ах, — простонал отец.
И неожиданно изо всех сил огрел Карпа корбачом по спине.
...А тот, подумав, отца! А то ег-го!
Несколько минут они дергались, как деревянные пильщики, сопели и вертели друг перед другом глазами. И это со стороны было бы почти смешно, если бы не отчаяние, что волка нет.
Первым опомнился отец.
— Ладно, — бросил он и нескладно осмотрелся.
Никто этого не видел, кроме сына, и господин вдруг налился краской.
— Ко второму отрожку!.. Карп, вперед!.. Алесь, за мной!.. Не жалей головы.
Это уже было не к месту. Алесь пустил уже Ургу вскачь.
Ровно, корпус в корпус, глотали простор Дуб и Урга. Потом Алесь начал наддавать, обгоняя отца... Через вымоины, ямы, колоды...
«Нет, не тут... Нет, не тут... Все еще впереди...»
Над буераками Алесь только привставал еще выше на стременах, будто совсем отрываясь, когда конь пролетал над канавой.
Деревья закончились. Опять бесконечная бровка оврага, опять отрожки и седая молодая полынь между сухими стеблями старой.
...Волк выскочил из оврага далеко впереди, тот самый, сомнения быть не могло, и той же трусцой, казалось бы, неторопливой, начал пожирать расстояние до большого острова кустарников. Толстое полено, нескладная шея, редкие свалявшиеся куски на новой серо-буроватой шерсти. Это был мудрый старый волчище. Он даже один раз, на неуловимое мгновение, стал и повернулся всем туловищем к всадникам, чтобы посмотреть, стоит ли бежать.
Бежать стоило: они приближались, особенно тот, на белом. И зверь опять бросился в свой извечный горделивый бег, со звериным порывом спасая этот синий день, паутинки, которые рвал грудью, и последние куски свалявшейся шерсти, которые он сегодня намеревался отодрать в тихой чаще, на лежке.
Урга летел так, что ветром забивало рот. И зверь приближался — Алесь ощутил это с бешеной радостью. Ближе, ближе, вот, вот почти у самых копыт. И он откинул свое ставшее легким тело и со свистом опустил корбач.
Удар пришелся не по кожаному кончику носа, а по голове. Зверь капнул репицей, но, вскинувшись, прыгнул в сторону. И тут мимо Алеся на последних жилах Дуба вырвался отец. Он мелькнул наперерез медленному теперь волку.
Два тела, большое серое и длинное огненное, наискось приближались. Слились.
Человеческая фигура склонилась.
Волк упал.
Он лежал в каких-нибудь двух саженях от кустарников, и глаза его тускло и мудро отражали небо, жнивье и серебряную паутину, которая там-сям трепетала на нем.
И пан Юрий поднял рог и приложил его к губам, прикрыв веками глаза. Рог запел так неожиданно, так ликующе-грустно, что даже красные и желтые кустарники синей земли прекратили шелестеть листвой. И это было будто в песне о Волколаке, убившем белого волка вересковых пустошей.
Я не берег своей головы,
Не разбудил я, сон твой ценя.
Хватит неба и хватит травы.
Сегодня — тебя.
Завтра — меня.
А волк тоже лежал спокойно и словно слушал, длинный, неестественно вытянувшийся, с сединой, пробившейся в щетине холки, с рассеченными в боях молодости ушами и горделиво сжатой пастью.
Пан Юрий поднял зверя и с усилием перекинул его через высокую луку седла Алеся. Лоснящаяся шкура Урги задрожала. Пан погладил коня.
— Твой, — сказал отец. — Без твоего удара я бы не успел. Он бы спокойно ушел в кустарники.
— Я ведь не попал.
— Ничего. Следующий раз не будешь горячиться. Все равно без твоего удара он бы ушел в кустарники.
Ощущая странную пустоту в душе, Алесь произнес:
— Может, лучше и ушел бы.
— Может, и лучше, — ответил пан. — Взгляни, каков красавец! А что овец режет, то так им и надо. Не дрожите, не прячьтесь одна под другую. Баран под ярку, мать под детей.
И вскинулся в седло.
— Поехали.
На ходу говорил:
— А ездишь хорошо. Лучше, нежели я в твои годы. Стоишь в седло как влитой, не то что какой-нибудь пришелец бродячий, который трусится, сидя, да еще и подпрыгивает, лапы свесив, ни дать ни взять как воеводская корова на заборе.
Алесь покраснел, это была похвала за то, за что хотелось чтобы хвалили.
Отец снова приложил рог к губам, и звуки, серебряные и тонкие, как паутина под хрустально-синим сводом небес, полились холодном воздухе.
Я не берег своей головы,
Не разбудил я, сон твой ценя.
Хватит неба и хватит травы.
Сегодня — тебя.
Завтра — меня.
Рука мальчика, вся погрузившись в серый, еще теплый мех, придерживала на луке тяжелое тело. Урга летел прямо в синий день. А глаза волка тускло и мудро отражали жнивье, небо и серебряную пряжу Матери Божьей — все то, что он сегодня не уберег.
***
Перекусывали под стогом. Два волка лежали на пожелтевшей граве, и собаки сидели вокруг неподвижно, как статуи, и пристально смотрели на них.
Доставали из сакв и ели багровую от селитры домашнюю ветчину, серый ноздреватый хлеб и копченые колбаски. Устав охоты требовал, чтобы люди были сыты, а собаки голодны вплоть до самого позднего вечера, когда раскинут им
