Я велел принести свои подарки; большой топор и два ножа привели старика в неописуемое восхищение, тем более что он никогда не видел такого большого куска железа; когда же он расколол топором полено, тогда по всему кругу раздалось часто уже слышанное восклицание: «О…о!» Так как главнейшее их занятие состоит в постройке судов, и они не имеют других орудий, кроме коралловых камней и раковин, то легко можно представить, каким драгоценным показался им топор. Вызвав большую радость у мужчин, подарив им ножи, я еще более осчастливил женщин бисером и зеркалами; они не переставали удивляться этим прекрасным вещам. Наконец, они налюбовались на свои драгоценности, и тогда их взоры обратились на меня, но только старик отважился прикоснуться ко мне. Он много рассказывал своим подданным, которые слушали его с разверстыми устами, и здесь я должен был показать им руку, за которую они хватались, чтобы удостовериться, что белая кожа не есть какая-либо материя. В первый раз я заметил тут у женщин некоторую стыдливость, о которой прочие островитянки Южного моря и понятия не имеют. Тщетно уговаривали мужья своих жен прикоснуться к моей руке: они отказывались с большой скромностью. Впоследствии я неоднократно замечал природную нравственность здешних женщин. Когда они все уже осмотрели, я захотел еще повеселить их и приложил свои часы к уху старика, который задрожал, услышав их ход; за ним слушали все островитяне; вид золота радовал их, а движение секундной стрелки приводило в изумление; когда я сделал репетицию боя часов, то они начали страшиться моего чародейства, удалились и долго разговаривали между собой об этом важном предмете, пока я опять не приманил их к себе новыми подарками. Теперь настала их очередь отдаривать: женщины подносили красивые венки из раковин, которые снимали с себя и надевали мне на голову; мужчины дарили свои ожерелья, сделанные с большим трудом из красного коралла; старик подарил большую красивую циновку, стараясь растолковать, чтоб я на ней спал; наконец, мужчины и женщины, обращаясь ко мне, запели песню.
На предпринятой мною прогулке по острову меня провожало несколько островитян, один из них шел впереди и указывал лучшую дорогу. Я не имел при себе никакого оружия, ибо между этими добродушными чадами природы, бегавшими для моего увеселения предо мною и производившими при этом различные игры и пляски, находился в совершенной безопасности. Мне казалось, что этот остров древнее всех виденных мною до этого; здесь находятся пандановые и хлебные деревья чрезвычайной высоты и толщины; только одни кокосовые пальмы попадаются редко, да и то недавно посаженные. Около жилищ я заметил растение с прекрасными цветами, которое разводится единственно для украшения. Одна эта черта уже доказывает, что здешний народ не находится в том грубом состоянии невежества, в котором обретаются прочие дикари; я уверен, что благоразумные европейцы весьма легко могли бы довести его до истинного образования.
Проходя мимо одного кокосового дерева, я заметил, что к одной его ветви привязан камень; я спросил моих проводников, для чего это делается. На это мне отвечали: «Табуи» — и растолковали, что этот плод не позволено есть. Слово «табуи» имеет большое сходство со словом «табу», употребляемым островитянами Южного моря, и, кажется, имеет здесь то же значение; но впоследствии я более не слышал его. Весьма любопытно было бы найти здесь слова, которые по их сходству могли бы доказать, что жители этой группы островов, может статься, переселились сюда с востока; но из всех записанных нами доныне слов нет ни одного, кроме вышеупомянутого, которое подтвердило бы эту догадку. На берегу мы увидели простую гробницу в виде четырехугольника из кораллового камня; мне казалось, что жители не смели туда входить; впоследствии я узнал, что здесь погребают только предводителей, а тела всех прочих бросают в море. Тем временем наступил вечер, я прекратил прогулку и распростился со своими друзьями, которые проводили меня до шлюпки, там они увидели ружье и непременно хотели узнать употребление его: я толковал им, что оно производит сильный треск, но они меня, наверное, не поняли и думали, что я это употребляю так, как они свои раковинные рожки. Старик дал мне на дорогу еще несколько кокосовых орехов и простился со мною словом «Айдара».
20-го рано утром мы были уже под парусами; свежий ветер способствовал плыть SO вдоль цепи островов.
Опахала жителей островов цепи Радак
Фотография
Мы нашли широту нашего якорного места 9°33′16″с., долготу по хронометрам 170°10′56″ в., склонение компаса 12°14′ О.
Не встречая коралловых мелей и плывя быстро, мы через час увидели на SO остров, превосходящий величиной все прежде виденные. Я направился туда; когда на S также показался берег, то я еще более укрепился во мнении, что мы находимся в кругу островов. В 9 часов я велел бросить якорь в ¼ мили от большого острова, найдя глубину в 8 саженей, а грунт мелкий песок; мы находились в превосходнейшей гавани и на самой спокойной воде. Отвалившая от о. Ормед в одно с нами время лодка плыла, к удивлению, так же быстро, как и «Рюрик».
Не зная достоверно, находимся ли мы действительно перед столицею Рарика, я отправил на берег Шамиссо для выяснения. Спустя час он возвратился с известием, что Рарик в самом деле находится здесь и немедленно посетит меня на корабле; впрочем, на всем острове Шамиссо не нашел ничего, что указывало бы на пребывание знатного человека: все было точно так же, как и на о. Ормед, даже весьма малое население, состоявшее из мужчин, женщин и детей — всего не более 60 человек. После полудня от берега отвалила лодка, и мы вскоре узнали Рарика, который уже издали кричал: «Айдара!» Он сегодня был великолепнейшим образом убран цветами и венками из раковин, на шее имел разные украшения и укутан был в новые циновки. Его лодка подошла к кораблю, на который он, к нашему удивлению, взошел, нимало не колеблясь; двое из его провожатых, ободренные его примером, последовали за ним. Тщетно было бы мое старание описать первый момент вступления их на шканцы: они стояли, как окаменелые, а их сверкающие взоры переходили с предмета на предмет; они ни на шаг не подвинулись бы вперед, если б я не взял Рарика за руку и не повел его повсюду. Наконец, он несколько опомнился от удивления и как будто снова ожил; я еще не видал его таким проворным, любопытным и ребячливым. Он перескакивал от одной вещи к другой, хватался за каждую обеими руками, спрашивал об употреблении ее, но не дожидался ответа, а хватался тотчас за следующую. Он ни одной минуты не мог остаться у одного предмета, его внимание привлекало слишком многое сразу; любопытство и боязнь попеременно изображались на его лице. Он, как сумасшедший, прыгал по шканцам, иногда смеялся изо всей силы, а иногда повторял от удивления: «О…о!» Когда же что-либо особенно его поражало, то он кричал: «Эррио! Эррио!» (это слово я часто слышал в подобных случаях). Его спутники принимали живое участие во всем, но не отваживались изъясняться так же громко.
