швырнул розги в угол. Прутья ударились о кованый сундук.
— Всех надул. И врагов, и друзей, и царя своего. А ну, иди сюда, змей!
Шаг навстречу и распахнутые объятия.
Огромные ручищи сгребли меня в охапку, напоминая работу гидравлического пресса. Ребра жалобно хрустнули, протестуя против такой нагрузки, кислород оказался перекрыт. Тяжелая ладонь начала охаживать мою спину с медвежьей «нежностью»: каждый удар, выбивая остатки воздуха, резонировал в голове набатом. Мелькнула крамольная мысль: порка розгами, возможно, принесла бы меньше физических страданий и закончилась бы быстрее.
— Живой… — выдохнул он мне в ухо, сотрясаясь от сдерживаемого хохота. — Живой, ирод.
Наконец хватка ослабла. Отстранив меня, но продолжая держать за плечи, Петр сиял. Скорбь и тяжесть последних дней слетели с него, сбросив с монарших плеч добрый десяток лет.
— Еще раз посмеешь без моего приказа сдохнуть, — в голосе причудливо смешались искренняя радость и вполне реальная угроза, — я тебя из-под земли достану и лично выпорю, на самом деле! Так, что на тот свет обратно проситься будешь! Уяснил?
— Уяснил, Государь, — прохрипел я, пытаясь восстановить дыхание и растирая ноющую спину. — Умирать без письменного распоряжения не буду.
— Постарайся уж, — серьезность вернулась к нему мгновенно. — Ладно. Тайну пока сохраним. Так даже интереснее. Пусть думают, что я осиротел, что я сломлен. Расслабленный противник — удобная мишень.
Глаза царя сузились, в них снова заплясали огоньки.
— Однако есть один человек, которому ты обязан доложить. Лично. И немедленно. Это приказ.
Я непонимающе уставился на него.
— Кому, Государь?
Усмешка Петра стала шире.
— Аннушке. Иди, утешь несостоявшуюся почти «вдову».
Глава 17
Выдохнув, я смахнул невидимую пыль с рукава.
— Ладно.
— Но такое дело… — Петр обвел взглядом разгромленный шатер, цепляясь за дыры в полотне. — Насухую отмечать — грех! Алексашка!
Светлейший, деликатно переминавшийся у входа, мгновенно материализовался рядом.
— Слушаю, мин херц!
— Тащи сюда все, что горит и жуется! — рявкнул государь, и его бас, казалось, заставил пламя свечей пригнуться. — Пировать будем! Воскрешение нашего Петрухи обмыть надо! Да Ушакова с Орловым зови! Сегодня гуляют только свои!
Каморка преобразилась мгновенно, словно денщики Меншикова владели магией телепортации или, как минимум, отлаженной логистикой уровня двадцать первого века. Поверх уцелевших ящиков легла скатерть, в воздухе, перебивая тяжелый дух сырой шерсти и оружейного масла, поплыл аромат жареного каплуна и копченого окорока. Батарея винных бутылок, выстроившаяся на шатком столе, обещала долгую ночь. Напряжение, висевшее под куполом шатра, сменилось хмельным азартом — так празднуют удавшийся заговор.
Вино лилось рекой. Петр, сбросив груз скорби, вернулся к заводским настройкам — снова стал тем самым шумным, неуемным гигантом, которого я знал. Он хохотал, сотрясая посуду, травил байки и с такой силой хлопал меня по плечу, что вино в моем кубке грозило выплеснуться.
Под гогот царя и звон металла мысли, однако, сворачивали в темный угол. Ушаков. Доверие к нему требовало переоценки параметров. Он оказался безупречным инструментом: жестким, эффективным, лишенным рефлексии. Пленные исчезли лишь потому, что он усмотрел в них угрозу системе, и с точки зрения простой логики государственной безопасности его действия выглядели безукоризненно. Проблема кроется в ином: его лояльность принадлежит Короне и Империи. В критический момент, войди мой приказ в клинч с волей царя или абстрактной «государственной пользой», Ушаков выберет не меня. А мне это не нужно. И это моя ошибка.
Я уже натыкался на подобную проблему с де ла Сердой. Мудрый, тертый жизнью испанец. Преданность его не вызывала сомнений, вот только адресовалась она Алексею и дочери, вынудив меня сослать старика на Урал, к Демидову. Ситуация повторялась с пугающей точностью: вакансия начальника моей личной службы безопасности зияла пустотой. Какая-то проклятая должность.
Мне требовался не просто верный пес. Нужен был мой цербер. Человек, чья лояльность замыкалась бы исключительно на моей персоне, игнорируя корону, Империю и здравый смысл. Исполнитель, готовый по моему слову пойти на государственную измену, не задавая лишних вопросов. Мой статус призрака, тени за троном, диктовал необходимость абсолютной, почти сектантской преданности.
Взгляд упал на Орлова. Василь. Надежнее человека не сыскать. За меня он, не задумываясь, шагнет в огонь, в ледяную воду, на штыки врагов. Однако для этой работы мало одной лишь отваги. Орлов — солдат до мозга костей, великолепный штурмовик. Он идеален, чтобы вышибать двери, но совершенно непригоден для того, чтобы подслушивать под ними. Ему недостает хитрости, системного мышления, той паучьей терпеливости, без которой глава спецслужбы — покойник.
Кто тогда?
Вопрос бился в черепной коробке, словно птица в клетке.
Эта эпоха богата на таланты, особенно в сфере тайного сыска и интриг, но все эти люди уже встроены в структуру местного госуправления. Слуги короны. Вырвать их из системы, перепрошить, сделать своими — задача архисложная.
К примеру, Андрей Иванович Остерман. Умен, хитер, как лис, принципы отсутствуют как класс. Казалось бы, идеальный кандидат. Иностранец, свободный от боярских клановых пут, еще не вросший в местную бюрократию. Однако здесь же кроется фатальная уязвимость. Остерман — наемник. Человек без корней, работающий на хозяина с самым тугим кошельком. Сегодня он мой, завтра же, предложи ему Петр или кто другой пост вице-канцлера, он продаст меня с потрохами. Великолепный исполнитель, но никудышный соратник. Риск неприемлем. Я могу, конечно, ошибаться в его оценке, но не вижу его в нужной мне роли.
Дальше. Василий Никитич Татищев. Около двадцати двух. Образован, деятелен, государственник до последней пуговицы на кафтане. Человек чести — редкий зверь в наши дни. И именно это делает его непригодным. Присяга Государю для него — священный долг, который нельзя нарушить. Против царя он не пойдет никогда, даже осознавая мою правоту. Татищев навсегда останется человеком системы. Управлять заводами, организовывать экспедиции — да. Возглавить теневую структуру, готовую к предательству этой самой системы, — категорически нет.
Может, военные? Новая волна, не испорченная старой гвардией. Христофор Антонович Миних. Саксонец, лет двадцати пяти. Инженер, фортификатор. Мыслит схемами, планами, категориями эффективности. Родовитостью не обременен, пробивает дорогу локтями и талантом. Плюс. Но я знаю из истории, что он расчетливый карьерист. Люди для него — расходный материал, топливо для амбиций. Он будет служить, пока я полезен для его возвышения. Стану помехой — уберет, не моргнув глазом. Дать ему в руки бритву моей СБ — самоубийство.
Взгляд в другую сторону? Не на немцев, а на своих, из тех, кто попроще. Вспомнилось имя из докладов Брюса — Александр Иванович Румянцев. Около двадцати восьми. Небогатый дворянин, выслужившийся с низов в Преображенском полку. Исполнительный, смелый, лично
