казалось, слилось в восторженных объятиях.
Том Ламонт нашел свое дело в Париже и помог составить финансовые статьи мирного договора. У него появился обширный круг новых друзей, включая Филипа Керра, впоследствии лорда Лотиана, а затем секретаря Ллойд Джорджа и близкого друга Нэнси Астор, и Яна Смэтса из Южной Африки. Ламонт стал лучшим финансовым дипломатом эпохи. Если Джек Морган был неспособен на хитрость, то Ламонт был быстр на ногах и идеологически гибок, умея намекнуть политикам обеих партий, что он на их стороне. Он был человеком многих масок, игравшим свои роли так мастерски, что иногда сам себя обманывал. У него был талант преодолевать политические барьеры. Вильсону, в типично искусной формулировке, он назвал себя "бедным республиканцем... который верит в нашу нынешнюю демократическую администрацию". Его терпимость порой была неотличима от отсутствия убеждений, а непредвзятость иногда носила оттенок оппортунизма. В вопросах внутренней экономики он был обычным республиканцем. Однако он придерживался достаточно либеральных взглядов в отношении международных организаций и гражданских свобод, что делало его уникально привлекательным для демократической интеллигенции, которая удивлялась этому rara avis с Уолл-стрит. К концу своей карьеры Ламонт считал Герберта Гувера и Франклина Рузвельта своими близкими друзьями.
На протяжении целого поколения Ламонт и Дом Морганов были опутаны Версальским договором и проблемой репараций Германии. Это была трясина, из которой они никак не могли выбраться. На мирной конференции Ламонт вошел в состав подкомитета, изучавшего возможности Германии по выплате военных репараций союзникам. Поскольку большая часть войны проходила на французской земле - север Франции представлял собой лунный ландшафт, изрытый воронками от бомб, - французы были непримиримы к получению огромной компенсации . Они уже выплачивали репарации Германии в 1819 и 1871 годах и хотели получить свой кусок плоти. По сравнению с мстительными союзниками Ламонт был менее ястребиным и рекомендовал Германии выплатить 40 млрд. долларов - это лишь пятая часть французского запроса и третья часть британского, но все же довольно значительная сумма, которая была самой высокой среди американских советников.
Когда Комиссия по репарациям установила сумму в 32 млрд. швейцарских франков, ее величина шокировала Бена Стронга, который предвидел ослабление немецкой марки и последующую инфляцию. Однако Ламонт никогда не откажется от своего мнения, что репарационное бремя было вполне терпимым и что Джон Мейнард Кейнс в своей знаменитой полемике "Экономические последствия мира" создал у немцев впечатление, что они подверглись наказанию, что только усилило их недовольство и ослабило их решимость платить. Это, по его мнению, подготовило почву для возвышения Гитлера. Ламонт принадлежал к той школе мысли, которая считала, что немцы манипулируют мировым общественным мнением, добиваясь лучших послевоенных финансовых условий, чем они заслуживали. На протяжении всей Второй мировой войны он придерживался мнения, что Версальский договор "был выгоден не только Германии и не только союзникам".
Какой бы ни была истина в этом сложном историческом споре, Ламонт оказался прозорлив в своем прогнозе о вялой поддержке Лиги со стороны американцев. Чувствуя нарастающий изоляционизм внутри страны, он попросил Дуайта Морроу сообщить ему из Нью-Йорка о настроениях в отношении Лиги. Когда Вильсон передал пессимистичные оценки Морроу, тот либо промолчал, либо был озадачен сомнениями американцев. Ламонт засыпал Вильсона записками, в которых предлагал внести тактические изменения в договор, провести дополнительные консультации с оппонентами-республиканцами и даже организовать лоббирование в Вашингтоне, чтобы определить позицию несогласных сенаторов и заручиться двухпартийной поддержкой. Всегда чувствительный к стилю, Ламонт предлагал больше юмора в речах Вильсона и рекомендовал "почти детский язык" при объяснении пакта Лиги. Вильсон отреагировал на доклады Морроу высокопарно, но близоруко. "Ключ ко всему делу - правда, - сказал он Ламонту, - и если мы только сможем заставить людей дома видеть картину так, как видим ее мы, я думаю, все трудности исчезнут". Будучи по натуре человеком, склонным к компромиссам, Ламонт с ужасом наблюдал за тем, как Вильсон жестко придерживается своих убеждений. Они вместе совершили последнее тоскливое путешествие через Атлантику. К ноябрю 1919 года Версальский мирный договор был мертв в Сенате, а Вильсон был разбитым человеком. Соединенные Штаты так и не вступили в Лигу Наций.
Версаль стал для Тома Ламонта судьбоносным событием, его дебютом на мировой арене, из которого он вынес противоречивые уроки. С одной стороны, мирная конференция оставила в нем остатки идеализма, а Вильсон останется в его памяти священной фигурой. Он превозносил "восхитительную личность" Вильсона, его "готовое остроумие" и "шотландскую смесь прекрасного идеализма и упрямства". Однако он видел, что политика - это искусство возможного, что Вильсон страдал от излишней чистоплотности и что мир не был готов к утопии. О Вильсоне он говорил: "Это был любопытный персонаж - великий человек во многих отношениях, но при этом склонный проявлять твердость в неподходящие моменты и уступать в нужные." Со временем у Ламонта проявился талант к компромиссам, и его собственная политическая трагедия стала обратной трагедии Вильсона.
После возвращения в Америку Ламонт, проникнутый вильсонианским духом, с гордостью повесил над своим рабочим столом в доме 23 по Уолл фотографии президента и полковника Хауса. Недавно он стал издателем газеты New York Evening Post и, отступив от политики невмешательства, настоял на том, чтобы газета заняла позицию в поддержку Лиги Наций. Будучи главным иностранным кредитором Америки, Дом Морганов также имел определенное естественное сходство с либерально-демократическим интернационализмом Вильсона. Если американские промышленники часто оставались протекционистами и придерживались провинциальных взглядов, то банкиры в 1920-е годы стали более космополитичными. Только благодаря свободной торговле страны могли экспортировать и зарабатывать валюту для погашения своих долгов. Как и в XIX веке в Сити, Уолл-стрит стала гораздо более ориентированной на внешний мир, чем коммерческие депозитные банки. Будучи сторонниками глобального сотрудничества, Дом Морганов часто чувствовал себя неуютно рядом с республиканцами-изоляционистами.
Вернувшись домой на Республиканский национальный съезд 1920 г., Ламонт был потрясен его заполненными дымом залами, высокомерным изоляционизмом и злобной ксенофобией. Он увидел, что Америка внезапно отступила от мира и отказалась взять на себя ответственность за послевоенное восстановление Европы. На выборах того года Ламонт отдал свой единственный голос за демократов, отдав предпочтение губернатору Огайо Джеймсу М. Коксу, а не Уоррену Г. Хардингу, поскольку Кокс поддержал Лигу. Даже Джек Морган поддержал Лигу, хотя с нескрываемым отвращением бойкотировал Америку в день выборов, понося и "медузу-республиканца", и "прогерманского редактора из Огайо". Хотя банк поддерживал тесные отношения с тремя республиканскими администрациями 1920-х годов, всегда существовало противоречие между его чувством глобальной ответственности и близоруким видением провинциальных республиканцев. Становясь все более многонациональным, Дом Моргана с трудом вписывался в Америку, уставшую от европейских
