Из ближних кустов к пятачку уже бежал невысокий плотный мужчина в добротном костюме, вытирая на ходу вспотевшую лысину. У Людки подогнулись колени, и до нее, наконец, стало доходить, где она встала. Она машинально достала очки. Действительность приобрела четкие контуры. Блядский разъезд уже наложил на всех ее товарок несмываемую, неприметную близорукому взгляду печать. На лицах молоденьких девушек явственно читались родная деревня, городское ПТУ и их теперешняя ночная жизнь. Немного лучше выглядели женщины постарше, они были почти ее ровесницами, и только одна полная женщина в ярко-желтом костюме с искрой и черной отделкой по канту была явно значительно старше Люды.
Подбежавший Петрович крепко ухватил Люду за локоть и, подталкивая к машине, сказал: "Ты чо, милая, непонятки тут устраиваешь? Тебя постоять пустили, по-человечески к тебе подошли, вошли в твое положение, никто тебя отсюдова не выгнал, а ты вдруг ломаться начала? Извините, Владимир Сергеевич! Сейчас все будет путем! В норме все будет!"
— Да вы что, в самом деле? Я трамвая жду! — пытаясь вырваться от Петровича, крикнула Люда.
— Все тут трамвая ждут! — строго оборвал ее водитель, открывая дверцу машины.
— Я устала, я с работы еду, — в отчаянии проговорила Люда.
— Все устали, все работают! Девочки вон уже по три ходки сделали! Все до утра работать будем, — басом сказала старшая по команде. Она подошла к ней, сунув в руку какой-то пакетик, и шепнула: "Не бойся, езжай! Владимир Сергеевич не обидит, он очень достойный товарищ!"
Люда не помнила, как оказалась внутри огромной машины, пристегнутая ремнем безопасности. В руке у нее оказался подаренный желтой теткой презерватив в упаковке, а вслед машине радостно махали руками девки с пятачка.
Владимир Сергеевич дал триста пятьдесят тысяч. Он даже подвез ее обратно к пятачку. У разъезда никого не было, но из кустов выскочил Петрович и замахал ей руками. Опустив голову, Люда пошла к нему. В кустах оказался небольшой ларек с открытой дверью. Внутри горел свет, возле прилавка работал телевизор, а на небольшом столике в стеклянной банке, стоявшей на двух кирпичах, Петрович грел воду кипятильником. Возле стола на табуретке сидел пожилой милиционер с картами в руках.
— Ты, девушка, видно, совсем себе цены не знаешь! — проворчал Петрович, вынимая себе из Людкиных денег пятьдесят тысяч. — Я Владимиру Сергеевичу все скажу! Нельзя так с людьми обращаться! Ладно, чаю попьем, да я тебя домой отвезу. Садись.
— Петрович, ты же опять меня обставил в чистую, шельма! Голова у тебя — прямо наш исполком! А я ведь не последний в нашем наряде по покеру… В тюрьме с такой головой ты быстро в паханы выйдешь!
— Ты меня не пугай, Шестаков. Куда мне в тюрьму-то с моим радикулитом? Ладно, Гриша, чаю попьешь, да к себе в будку иди, у тебя смена через двадцать минут заканчивается, застукают еще, — ответил милиционеру Петрович, складывая ему в пакет блок сигарет и бутылку водки.
— Вот, Петрович, на счет чая я тебе скажу! Купи ты себе чайник, наконец! Нельзя в твоем сарае работать с кипятильником! Поверь мне! А это кто у вас? Новенькая, что ли? Что-то я тебя тут раньше не видел…
— Новенькая она, сегодня прибилась. Давай, садись. Звать-то как?
— Люда.
— Ну и ладненько. Садись. Завтра выйдешь, Людочка, к девяти часам вечера. Свиристелки-то наши с шести выходят, но ты, Людмила, и впрямь цветок ночи какой-то. Смотрела фильм такой по телеку? Нет? Ну, теперь по ночам уже телек уже не посмотришь, некогда будет. Ты личность-то набок от нас не вороти! Я ведь тоже не на помойке найденный! Я почти двадцать лет сменным мастером на литейном производстве отработал. Ко мне все здесь с уважением, вот хоть у Гриши спроси! Просто у нас в заводе перед акционированием такой голод с разрухой начальство устроило, что я сам чуть, грешным делом, в петлю не залез… И, главное, заказов было море, а они только по заграницам ездили, опыт собирали и ни один договор нарочно не подписывали! Только бартеры и взаимозачеты! Веришь, Шестаков, в самом деле, ведь чуть-чуть тогда не удавился!
— А что ты хотел? Когда электротехническое производство перед акционированием банкротили, так мы с нашим нарядом заколебались по ихним инженерам ходить! Как похоронная команда, блин! Повадились каждое дежурство ментовку вызывать! Много радости-то их было из петли вынимать? Работяги-то тут же пристроятся, а эти… Кому они нужны без производства? Все понимаю, Петрович, все вижу, ни чо сделать только толком не могу! Ладно, бывайте тут без меня, не кашляйте! Ты, Людочка, не кисни, никаких законов, против вашей нетрудовой вахты у нас нету, — сказал Шестаков, допивая чай и заглядывая в собранный пакет.
— Петрович! Не пожадничай, дай еще пару «Сникерсов» ребятишкам! Нам зарплату третий месяц не дают. Вот спасибочки! Бывайте!
Петрович пододвинул Люде бутерброд с колбасой, но кушать она не хотела, Владимир Сергеевич накормил ее шашлыками. Она так и сказала Петровичу. Он неодобрительно покачал головой: "Больше ничего с ночных лотков у азеров этих грязных не ешь! Бьют их, бьют, а они… На вот, на всякий случай, прими таблетку от живота!"
Он достал из аптечки со стены упаковку какого-то импортного лекарства и дал ей выпить с чаем.
— Если клиент не везет тебя в кафе или ресторан, то на киоски и летние забегаловки не разменивайся, мы всегда покормим. Главное, в нашем деле — не терять себя! Ты с Ларисы Викторовны пример бери. Ну, которая тебе резинку сегодня дала… Без резинок тоже не выходи. И вообще с ней пообщайся на счет всяких женских тонкостей. Да я не про Камасутру тебе впариваю, зачем она тебе тут? С кем в нашем городе Камасутру-то устраивать? Опаску надо иметь, о здоровье беспокоиться. Кремы там какие, таблетки… У нас кое-что всегда при себе имеется, но и самой думать надо. Береженого бог бережет! Пей чай, остынет.
Люда молча пила чай, на душе ее была пустота. Ей только очень хотелось домой, к Аленке. Петрович, собирая ей пакет, что-то тихо, успокаивающе гудел себе под нос. Странно, но интонация его голоса и то, что он говорил, удивительно напоминали Люде графинь из сметного отдела.
— Лариса Викторовна — соседка моя по огороду. Она, ты знаешь, старшим воспитателем в садике была, пока его под коммерческую структуру не закрыли. Попросила меня сюда на защиту ихнюю выйти. А я, как про это узнал, морали ей не читал и рыло свое на бок не сворачивал. У нее двое детей, их кормить и на ноги ставить надо. Мужа у нее посадили за то, за что сейчас во всех газетах только за предприимчивость хвалят и в депутаты избирают. Он ведь в самый последний тюремный набор попал! Жизнь перевернулась, и нас с той опрокинула. А гордыня, Людочка, смертный грех! Молодец, что не сдрейфила, правильно. Нечего тут бояться. И поторопись, милая, годик-другой и ты в тираж выйдешь. У тебя ведь свой клиент — пожилой, бережный, стеснительный. А вон на девчат этих молоденьких качки из рэкета западают, да извращенцы, так ведь не приведи Господи! И в хвост и в гриву им достается! То густо, то пусто! А то и побить могут… Язык не поворачивается им что-то за их копейку сказать. Принимай жизнь такой, как она есть, Людочка! Радуйся, что народное хозяйство перестроилось до того, как годики еще твои чуть-чуть было совсем не ушли. Хоть передком на хлеб заработаешь!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
