— вздохнул Сумарок.
Сивый сжал пальцы чуть сильнее и — отпустил.
Вышли оба. Сумарок в окно видел, как хозяин калитку запирает да в дом поспешает.
Не пошел к людям Сумарок, у себя остался ночь коротать, с переплетом “Шальная Росомаха”, про девушку лихую, разбойницу удалую. Смутно ее образ перекликался с Ильмень-девой, а еще — с куницей острозубой, с быстрой ее улыбкой, с сильными ногами…
Завязывать бы надо с чтением этим, думал Сумарок, гоня от себя горячие, стыдные мысли. Вздохнул, наново переплет открывая.
…Задремал-таки, а пробудился от тонкого плача.
Вскинулся, прислушиваясь. Ровно щенок жаловался. В окно Сумарок выглянул. Из его горенки угловой и двор виден был, и ворота, и дорога за ними…
Вот и рассмотрел — под воротами комок белый прибился. Не иначе, та девка, что давеча гнали. Или обидели, поранили?
К плачу отзывчив он был, мягок сердцем. Знал за собой такое, сам не радовался… Да и давно ли так же под воротами сидел, когда бродягой шатался? Давно ли от боли мучился? Девку ту вовсе некому утешить было.
Вздохнул Сумарок. Прихватил из пестеря туес берестяной со снадобьем, к поясу приладил. В окно налегке выбрался, по опоркам-скату белкой скользнул.
Перемахнул тын, огляделся. Под воротами и впрямь девка сидела, коленки обняв, горе мыкала. Подошел Сумарок, опустился рядом. Девушка роняла слезы, прижимала к груди руку. Видать, работники поусердствовали.
— Дай погляжу, — сказал Сумарок.
Испуганно замолчала ночная гостья, поглядела изподлобья.
— Не бойся, не обижу.
Девушка робко протянула руку.
— Кто ты? — спросила шепотно.
— Сумароком люди называют. Чаруша я.
— Чаруша, ой, — удивилась девушка. — А меня Мальвой зовут.
И впрямь, Мальва, подумалось Сумароку.
Тонкая, стройная, белая, с белесыми же волосами в не длинной косе, губами заревыми, и румянец — точно вишневый лед. Глаза под прозрачными ресницами были тоже светлые, бледные как небо в ясный полдень, как цветы в подлесной тени.
Осторожно положил мазь, завязал чистой тряпицей руку.
— Благодарю, добрый человек, — говорила она тихо, но каждое словечко Сумарок ясно слыхал.
Поднялся, помог девушке на ноги встать. Была она в одной рубахе до щиколоток; босые ноги в теплой пыли тонули.
— Молвят люди, ты в Ночь Соловьиную по домам ходишь?
— Так, — она опустила глаза, поймала пальцами запястье. — Провожатого ищу.
— А без провожатого никак?
— Без провожатого мне никак нельзя. Чужачка я здесь. Не пустят, не выбраться.
— Или жертву выискиваешь, на погибель ведешь?
Мальва вскинула голову. Крикнула срывающимся голосом:
— Нет! Нет! То стражи путают, подступы хранят, не дают уйти, препоны чинят…
— Где же дом твой, Мальва?
Она поглядела искоса. Вздохнула, вытянула руку.
— Вон та звездочка.
У Сумарока брови к волосам поползли.
— Однако… Далеко-то до звезды.
Мальва сокрушенно вздохнула:
— Я малый путь знаю, да и того пройти не успеваю… Один раз в год, в Ночь Соловьиную, мне та дорожка открыта.
Помолчал Сумарок, погладил браслет.
— Правду ли люди молвят, что сама ты умертвие да каждый год новой смертью умираешь?
— Шелуха то, — она отвернулась, на бледных ресницах задрожал отсвет огня, — как выползок змеиный. Не здесь смерть моя.
— Твердо ли ты знаешь, твердо ли помнишь путь?
— Как на глазах выжжен.
— Вот что, Мальва. Проведу я тебя.
Мальва вскинулась неверяще.
— Проведу, чтобы больше никого не уводила, не губила, да сама цела осталась, домой вернулась.
— Справишься ли, чаруша? Нешто не страшно, нешто не убоишься? Кто до тебя брался, все сгибли.
— Страшно, — ответил Сумарок честно. — Но как мне, сведомому, сидеть в стороне, если беду по силам отвести?
— Добро, — молвила Мальва.
Протянула руку и Сумарок, помедлив, взял ее ладонь.
***
Ах, странно было в Ночь Соловьиную. Будто наяву Сумарок грезил.
Ни теней, ни ветра, только соловьи невидимые песней захлебывались — славно коленца выпевали, дудочкой заливались, а то колокольчиками клыкали, бубенчиками пленкали… Поневоле заслушаешься.
Шли Сумарок с Мальвой близко друг к другу, а шагов девичьих, дыхания легкого Сумарок не разбирал.
Думал так: разве можно мертвую поранить? Разве болит у нее? Разве плачут убитые?
Мыслями к кнутам перекинулся. Слез их не видел, то правда, но кровь кнутову на своих руках видел, на языке чуял. Ох, не к добру ему кнутов обводить. Обещал ведь под крышей быть… В глаза обманул, так выходит.
— Я здесь не впервые иду, так ты, чаруша, за мной держись, не обессудь, — попросила Мальва.
Дальше лес начинался. Помстилось Сумароку, что другой то лес, не явный… Ровно во сне места знакомые видеть: узнать узнаешь, а дичинку чуешь.
Лес стоял, густой и прозрачный. Шевелился мерно, взбухал да обратно спадал, будто сердце живое, спящее. Мальва вступила под сень его зыбкую, точно нырнула. И Сумарок также последовал.
Тропинка утоптанная под ногами вилась, соловьи запулькали… Вздрогнул Сумарок, приметив, что не одни по дорожке идут — и впереди путники, и сзади. Вгляделся, ахнул мысленно. То они же шли-пробирались! Волос в волос! Будто зерцальных ловушек понаставили…
Тряхнул головой, припомнив толкование Варды о суперпозиции.
Мальва шагала смело, быстро, не отвлекалась. Сумарок же вовсю смотрел. Вот — открылась по левую руку поляна в белом смородиновом самоцветье, зыбко вздрагивала, точно через стекло запотелое, дождевое, виделась… Вот — деревья слились-скатались в одно месиво густое, темное, недоброе, и что внутри деется, не разобрать… А вот — дорогу зверь перескочил, будто бы кошка горбатая, рогатая… Швыркнул, не разобрать.
Еще приметил Сумарок, что ветви лесные наряду с листьями стеклышками цветными разобраны. Кто понавесил, для какой такой надобности тихим звоном убрал?
А шагать легко было, словно небо светлое, зольное, к себе за макушку тянуло.
Голову закружило, перехватило дыхание. Остановился Сумарок, невольно за спутницу свою ухватился. Казалось — вот-вот воспарит, будто тропка его сама подкидывает, в пятки толкает.
Мальва тоже встала, повернулась.
— Тут всегда качает, — сказала понятливо. — Отпустит. Передохнем малость.
— Как же так вышло, что ты тут одна оказалась?
Мальва вздохнула, волосы оправила.
— По глупости своей беду терплю. Отбилась от стаи, думала, одним глазком гляну. Не знала, не ведала, что тут Ночь Соловьиная стоит, в нее и упала. И вот, по сю пору не выберусь из короба этого…
— Шредингера? — пошутил
