– Главное сейчас – убрать барона! – продолжал герцог, которого вовсе не убедили доводы приятеля. – С девицей я справлюсь в два счета, сколько бы она ни разыгрывала недотрогу. Ничто не забывается быстрее, чем воздыхатель, отправившийся к праотцам.
Шевалье де Видаленк держался иного мнения, но не счел нужным затевать по этому поводу спор. Перечить де Валломбрезу при его вспыльчивости – все равно что подливать масла в огонь.
– Главное для вас – залечить рану, а уж после мы все это обсудим обстоятельно. Сейчас разговоры только утомляют вас. Попробуйте уснуть и поменьше волнуйтесь, иначе лекарь сочтет меня никуда не годной сиделкой. Я настаиваю: дайте себе покой, как телесный, так и душевный.
В конце концов раненый сдался и в самом деле уснул…
Барон де Сигоньяк и маркиз де Брюйер беспрепятственно вернулись в «Герб Франции» и в дальнейшем, как люди чести, ни словом не обмолвились о дуэли. Однако, как известно, уши и глаза есть и у стен и видят они не хуже, чем слышат. В уединенном местечке под городской стеной за всем перипетиями поединка барона и герцога пристально следила не одна пара любопытных глаз. Что поделаешь – бедная событиями провинциальная жизнь порождает великое множество почти незаметных насекомых, которые тучами вьются вокруг тех мест, где может что-то произойти, а потом с жужжанием повсюду разносят новости.
Так случилось и в этот раз: еще до завтрака весь Пуатье уже знал, что герцог де Валломбрез ранен на дуэли каким-то неизвестным. Поскольку де Сигоньяк жил в гостинице затворником, публика видела только его театральную маску, а не лицо. Тайна разжигала любопытство, и всевозможные деятельные умы давали простор воображению, силясь установить имя победителя. Фантастических гипотез появилось без числа, и каждый усердно отстаивал свою, опираясь на самые нелепые доводы. Но, разумеется, никому и в голову не могло прийти, что рана герцогу нанесена тем самым капитаном Фракассом, который еще накануне потешал зрителей своей отменной игрой на подмостках. Мысль о дуэли между именитым вельможей и комедиантом казалась настолько чудовищной и невероятной, что никто не решился бы даже высказать ее. Кое-кто из местного высшего общества посылал слуг в особняк Валломбреза – справиться о здоровье герцога, а заодно выведать хоть что-нибудь у прислуги. Но его лакеи были немы, как евнухи в серале турецкого султана, которым вырезают языки. Впрочем, языки их оставались на своих местах, но рассказывать слугам было нечего.
Богатство и холодная красота де Валломбреза, его успех у женщин вызывали зависть у многих, но никто не посмел бы проявить это чувство открыто. Поэтому его неудача возбудила глухое злорадство. Впервые в жизни ему не повезло, и теперь все, кого унижала заносчивость герцога, радовались болезненному удару по его самолюбию. Завистники только и делали, что восхваляли отвагу, изумительную ловкость и благородный облик победителя, которого отродясь не видели.
Большинство дам в Пуатье имели основания быть недовольными обращением молодого герцога с ними. И теперь эти же дамы восхищались человеком, который отомстил за их тайные слезы и обиды. С большой радостью они увенчали бы его даже лавровым венком. Впрочем, из их числа надо исключить чувствительную и нежную Коризанду, которая едва не лишилась рассудка, узнав о ранении герцога. Рискуя быть снова позорно изгнанной, она нарушила запрет и исхитрилась повидать если не предмет своего обожания, то по крайней мере шевалье де Видаленка, по природе своей более мягкосердечного и не чуждого состраданию. И лишь с большими усилиями тому удалось успокоить отправленную в отставку неблагодарным герцогом возлюбленную.
Впрочем, в нашем мире ничто не может долго оставаться тайной. Поэтому довольно скоро от месье Било, получившего сведения из первых рук, то есть от Жака, камердинера маркиза де Брюйера, который подслушал беседу де Сигоньяка с его хозяином во время ужина в комнате Зербины, стало известно, что неведомый герой, поставивший на место зарвавшегося герцога де Валломбреза, был не кто иной, как капитан Фракасс. Или, вернее, некий молодой дворянин, по причинам любовного характера поступивший в бродячую труппу Тирана и принявший этот сценический псевдоним. Подлинное имя молодого человека Жак не запомнил, но оканчивалось оно на «ньяк», что характерно для гасконских дворян.
Эта романтическая история, вполне притом достоверная, имела в Пуатье сногсшибательный успех. Все были в восторге от поступка безымянного дворянина, отчаянного храбреца и изумительного фехтовальщика. И когда однажды вечером на сцене в очередной раз появился капитан Фракасс, он даже не успел произнести первые слова роли, как бурные рукоплескания дали ему понять, что он пользуется самой горячей симпатией публики. Даже самые чопорные дамы, нисколько не стесняясь, махали ему платочками. Изабелле тоже достались более продолжительные, чем обычно, аплодисменты, смысл которых смутил эту скромницу и вогнал ее в краску. Не прерывая своего монолога, девушка сделала едва заметный реверанс в сторону зрителей и грациозно кивнула, благодаря их.
Тиран потирал руки. Его широкое лицо сияло, словно полная луна, борода топорщилась, так как сборы были неслыханными и касса труппы буквально ломилась от звонкой монеты. Каждому из горожан не терпелось хоть одним глазком взглянуть на знаменитого капитана Фракасса, актера и дворянина, доблестного защитника девической чести, который не убоялся дубинок головорезов и рискнул схватиться с самим герцогом – грозой отважнейших здешних дуэлянтов.
Блазиус же смотрел на это дело скептически, так как не ждал ничего хорошего от слишком шумного успеха. Его с полным основанием страшил мстительный нрав де Валломбреза: старик догадывался, что тот все равно отыщет повод поквитаться за свое унижение, а заодно насолить труппе. «С котелком горшку не биться, глине с медью не сравниться», – мрачно ворчал он. На это Тиран, рассчитывавший на поддержку Сигоньяка и маркиза, обзывал его трусом и старой тряпкой.
Немало красавиц посылали барону многообещающие улыбки, несмотря на его шутовской наряд, маску с картонным носом цвета раздавленной вишни и роль, никак не располагающую к романтическим грезам. Если бы он не был глубоко и искренне влюблен в Изабеллу, перед ним открылось бы широкое поле для любовных похождений. Даже образ Леандра поблек в глазах городских дам. Напрасно первый любовник щеголял своими нарядами, надувал грудь, как голубь-трубач, наматывал на палец локоны, демонстрируя пресловутый алмаз в перстне, и скалил зубы в широчайшей улыбке. Впечатление было совсем не то. И он наверняка лопнул бы от досады, если бы не дама в маске, которая не покидала свой пост в ложе, лаская его взглядами и адресуя актеру иные знаки сердечного внимания. Любовь исцеляла мелкие раны, наносимые его самолюбию, а восторги, которые сулила ему ночь, служили возмещением за те вечера, когда его звезда блистала на сцене не так ослепительно, как прежде.
