— Так он тебе и скажет!
— Не скажет, — согласился Юра. — Зело мрачный у него вид. Ну, я пошел. Пал Степанов ждет.
— Иди, иди, смолокур несчастный!..
— А ты? Знаешь, кто ты такой? Дикий кот.
— Почему? — удивился Николай.
— Есть такой тип ученых — дикие коты. Которые рассчитывают на случайность!
— Ладно, ладно, иди, — сердито сказал Николай. — Нахватался у Колтухова словечек!..
К Юре действительно быстро прилипали разные словечки. После знакомства с рукописью Матвеева он стал кстати и некстати вворачивать в свою речь старославянские словечки — все эти «зело», «сиречь» и «дондеже». С его легкой руки они разлетелись по институту. Теперь институтская молодежь называла чертежи не иначе, как «грунт-рисы» и «зейгер-рисы», а масштаб — «мачтапом».
Кроме того, Юра увлекся индийской гимнастикой фиксированных поз — «хатха-йога». Он донимал двух молодых инженеров из Бомбея, проходивших в институте практику, просьбами продемонстрировать «четыре дыхания» и был очень удивлен тем, что индийцы оказались малосведущими по этой части.
Он раздобыл затрепанную книгу индийского йога Рамачарака, изданную в 1910 году в Санкт-Петербурге. Книга пошла по рукам вместе с копиями, снятыми Юрой с фотографий в журнале «Физкультура и спорт», где изображались позы «хатха-йога». Многие увлеклись этой необычной гимнастикой. Но пока один только Юра освоил позу сидящего Будды — «лотос» или, иначе, «падмасану», из которой он, опрокинувшись назад, упершись в пол теменем и держась руками за ступни скрещенных ног, переходил в великолепную «матсиасану».
А в последнее время Юру будто подменили. Он стал удивительно тихим и молчаливым. Он избегал разговоров и совершенно перестал улыбаться. Не подходил к телефону, когда его вызывала Валя, обеспокоенная затянувшейся размолвкой. Даже с Николаем он почти не разговаривал, а на вопросы отвечал междометиями или кивками.
Вернувшись после доклада в институт, Николай принялся изучать профили дна и сведения о грунтах порученного ему участка.
Звонок возвестил о перерыве. Лаборатория опустела. Но Николай не поднялся из-за стола. Он задумчиво рисовал какие-то завитки и кудряшки. Потом отре́зал от края ватмана узкую полоску. Один конец ее прижал к столу, перекрутил второй на пол-оборота и склеил концы вместе.
Долго смотрел он на получившееся продолговатое звено с перекрученной стороной и думал.
Потом, взяв карандаш, Николай повел черту вдоль звена, пока черта не замкнулась. Она обошла обе стороны бумажной полоски, хотя карандаш не отрывался и ни разу не пересек ее ребро. Это бумажное звено было моделью математического парадокса, известного под названием «поверхность Мёбиуса». С математической точки зрения, такое звено не имело толщины, а его поверхность не делилась на наружную и внутреннюю. Это была поверхность — и только поверхность. Окно в область Неведомого, открытое математикой.
Если б Николай не перекрутил полоску, то получилось бы простое звено — вроде тех, которые клеят для елочных украшений. Оно имело бы внутреннюю и внешнюю поверхности, разъединенные толщиной бумаги.
Николай сделал второе звено с закруткой в ту же сторону, попробовав вложить его в первое. Это оказалось невозможным: ведь, вкладывая одно звено в другое, подобное, мы обращаем внутреннюю поверхность одного звена к внешней поверхности другого. Но если оба звена не имеют ни внешней, ни внутренней поверхности, то как их совместить?
Он взял ножницы и разрезал звено вдоль, но оно не распалось на два узких звена, как можно было ожидать, а просто стало вдвое длиннее, но зато потеряло «одноповерхностные» свойства. Николай еще раз разрезал кольцо вдоль — теперь оно разделилось, но оба получившихся звена оказались продетыми друг в друга.
А что, если сделать такую «сукрутину»? Взять медную трубку прямоугольного сечения, нагреть ее, перекрутить на пол-оборота… А дальше? Включить в выходной контур генератора?
Николай встал. Где Юрка? Куда он делся?
Раньше Юра перед звонком на перерыв обычно вытаскивал бутылку кефира и торжественно объявлял: «Время звенеть бокалами». А теперь просто исчезает.
Николай отправился на поиски.
В коридоре трое молодых техников разбирали хаггардовскую «Дочь Монтесумы».
— «Драв суорд, ю дог», — монотонно читал один из них. — Значит, э-э… «тащите меч, вы собака…»
— Зачем так буквально? — остановился возле них Николай. — Надо по смыслу: «Защищайся, собака!» Вы Костюкова не видели?
— На этом этаже — нет, — ответили ему. — Мы были и в австерии и в кружале.
Значит, в столовую и буфет можно не заглядывать.
Николай поднялся этажом выше и вошел в бильярдную.
Игра шла на трех столах. Сухо постукивали шары. Ожидающие своей очереди подсказывали игрокам и издевались над неудачными ударами.
Юры здесь не было, но Николай ушел не сразу. Он любил смотреть на эту тригонометрическую игру, требующую верного глаза и твердой руки.
Недаром более ста лет назад Гаспар де Кориолис подолгу наблюдал за игрой знаменитого Менго, автора книги «Благородная игра на бильярде», Менго, впервые снабдившего кий кожаной наклейкой, что позволило применять «крученые» шары. Понаблюдав, Кориолис написал «Математическую теорию бильярдной игры» — книгу, из-за которой до сих пор иные незадачливые студенты проклинают теорию удара упругих тел, поворотные ускорения, Кориолисовы силы инерции и самого Кориолиса с его бильярдом.
До конца перерыва оставалось двадцать минут. Николай махнул рукой на поиски. Купив в буфете бутерброд, он вышел во двор. В тенистом уголке между вибрационными стендами и айлантами, что росли вдоль стены, он вдруг увидел Юру.
Юра сидел на земле, скрестив босые ноги, но не по-турецки, а наоборот, уложив ступни на бедра, подошвами кверху. Зажимая пальцем то одну, то другую ноздрю, он делал какое-то особое дыхание. Вид у него был такой глубокомысленный, что Николай хмыкнул. Однако Юра не обратил на это ни
