Его беспокойный взгляд то бегло скользил по группе собратьев–цыган, то рассеянно обращался к горной гряде Альп, к суровым, мрачным известняковым скалам, спящим при ярком свете луны под усеянным звездами небом, но чаще всего устремлялся на кибитки, выстроившиеся в ряд по обе стороны от него. Внезапно взгляд Кзерды стал сосредоточенным, хотя выражение лица не изменилось. Он не спеша поднялся, спустился по ступенькам кибитки, бросил на землю сигару и бесшумно двинулся вдоль кибиток.
Человек, ожидавший его, был точной копией Кзерды, но моложе. Орлиные черты их смуглых лиц были настолько схожи, что не возникало сомнений в их близком родстве. Да, это был его сын, ростом и шириной плеч уступавший отцу. Кзерда, человек явно немногословный, вопросительно поднял бровь. Сын кивнул и повел его по узкой пыльной дороге, указывая путь резкими взмахами руки.
В пятидесяти ярдах от места, где они остановились, возвышался почти вертикальный массив белого известняка; ничего подобного не было в мире: его основание походило на соты, и эти огромные прямоугольные отверстия были, безусловно, сделаны руками человека — никакие силы природы не могли бы создать столь правильных геометрических форм. Одно из отверстий имело около шестидесяти футов в ширину и столько же в высоту.
Кзерда кивнул, повернулся и посмотрел направо вдоль дороги. Из темноты возникло неясное очертание человеческой фигуры с приветственно поднятой рукой. Кзерда таким же образом ответил на приветствие и указал в направлении известняковой скалы, после чего человек сразу же исчез, никак не обозначив себя, — видимо, в этом не было необходимости. Кзерда повернулся влево, разглядел в темноте еще одного человека, повторил такой же жест, затем, взяв фонарь, который передал ему сын, быстро и бесшумно направился к скале. А лунный свет зловеще отражался на очень тонких кривых ножах с длинными лезвиями, которые мужчины держали в руках… Входя в пещеру, они услышали, что скрипачи сменили мелодию и теперь играли веселый цыганский танец.
От входа пещера значительно расширялась и походила на собор или гигантскую древнюю усыпальницу. Кзерда и его сын включили фонари, но даже их мощные лучи не могли достичь отдаленных уголков этой внушающей страх рукотворной пещеры. А то, что она сделана руками человека, не вызывало сомнений: подтверждением тому были тысячи вертикальных и горизонтальных углублений в стенах, оставленных многими поколениями провансальцев, добывавших здесь известняк для строительных нужд.
Углубления выглядели огромными: в некоторых из них мог бы поместиться автомобиль, а в других, более широких и глубоких, даже дом. Кое–где попадались груды круглых известняковых камней, однако большая часть пещеры выглядела так, словно ее только что прибрали. Справа и слева от входа располагались два огромных отверстия, и темнота, простиравшаяся за ними, была полной и непроницаемой. Зловещее место, страшное в своей враждебности, предвещающее несчастья, угрожающее и дышащее смертью… Кзерда и его сын, казалось, не чувствовали всего этого: спокойно повернулись и направились к правому отверстию.
Глубоко внутри этого огромного известнякового лабиринта, едва различимая в бледном потоке лунного света, проникающего в пещеру через отверстие в своде, вырисовывалась стройная фигура молодого человека, прижавшегося спиной к стене и опирающегося ладонями о ее холодные влажные камни. Его поза свидетельствовала о том, что он находится в отчаянном, безвыходном положении загнанного зверя. Это был юноша не старше двадцати лет, одетый в черные брюки и белую рубашку. На его шее поблескивала тонкая цепочка с серебряным распятием. Крестик поднимался и опускался на его груди в такт учащенному дыханию: так дышит бегун, испытывающий недостаток кислорода. Его белозубый оскал можно было бы принять за улыбку, но дрожащие от страха губы свидетельствовали об обратном. Его ноздри раздувались, темные глаза были широко раскрыты, лицо блестело от пота, будто смазанное глицерином. Это было лицо чертовски испуганного, понимающего неизбежность своей гибели человека — человека, объятого безрассудным, паническим ужасом, на грани безумия.
Вдруг юноша замер, увидев два пляшущих пятна света на полу пещеры. Дрожащие лучи, постепенно увеличиваясь, приближались со стороны левого входа. Молодой цыган на мгновение застыл в оцепенении, но, хотя рассудок почти покинул его, инстинкт самосохранения сработал независимо от разума, и, громко всхлипнув, он оттолкнулся от стены и ринулся к правому входу в пещеру, бесшумно двигаясь б мягких туфлях по каменистому полу. Он обогнул угол и, резко замедлив движение, вытянув вперед руки, стал двигаться ощупью, пока его глаза не привыкли к глубокой темноте, после чего продолжил путь к следующей пещере, а его судорожное дыхание отдавалось гулким эхом от невидимых стен.
Кзерда и его сын продвигались, освещая себе путь и уверенно шагая по сводчатому проходу, ведущему к месту, где находился беглец. По знаку Кзерды они остановились и неторопливо осветили самые отдаленные уголки пещеры: там было пусто. Кзерда кивнул, словно удовлетворенный увиденным, и издал особый, низкий двухтональный свист.
В своем укрытии, которое на самом деле таковым не было, молодой цыган, казалось, вжался в стену. Его наполненные ужасом глаза уставились в направлении источника свиста. Почти сразу он услышал такой же свист, но из другой части подземного лабиринта. Автоматически его глаза обратились в сторону нового источника опасности, а затем он резко повернулся направо, так как в третий раз услышал точно такой же свист, как и предыдущие. Глаза юноши отчаянно пытались рассмотреть третий источник опасности, но вокруг не было ничего, кроме обволакивающей темноты, и ничто не нарушало тишины, за исключением звуков цыганских скрипок, напоминавших о другом — безопасном и спокойном — мире, что усиливало гнетущую тишину этого наводящего смертельный ужас места.
Некоторое время юноша стоял неподвижно, обезумев от страха. Затем в течение нескольких секунд снова трижды прозвучал тот же двойной свист, но на этот раз ближе, намного ближе… И когда юноша опять увидел слабые лучи света, исходящие от двух фонарей, те же самые, что он видел раньше, он повернулся и в панике побежал в противоположном направлении, которое, казалось, давало кратковременную передышку, нисколько не заботясь о том, что в любой момент может наскочить на известняковую стену. Разум должен был предупредить его об этом, но сейчас беглец был на грани безумия, и только вековой инстинкт подсказывал ему, что человек не умирает раньше, чем наступает смерть.
