приготовленный для них сундук со всем необходимым для младенца. И теперь, обустроившись здесь с Чезаре, Чечилия не знала, что хуже – быть той, кого любили, но не смогли сохранить, или той, кого вообще никогда не любили.
Людовико прислал ей няню – вдову, вырастившую пятерых сыновей, – чтобы помочь ей растить Чезаре. Она получила все, что он ей обещал. Прекрасный дом, земли, принадлежащие лично ей, лошадей и служанку, чтобы помочь растить их сына. Сына, который, когда станет взрослым, будет под протекцией своего отца. Людовико иль Моро никогда не обещал ей свое сердце, она не могла этого не признать. Возможно, глубоко в душе, она с самого начала знала, что не получит его самого, это же ей говорили ее родная мать и родной брат.
– Да, – ответила она. – Это, конечно, не герцогский дворец, но во многих отношениях этот лучше. – Она жестом предложила мастеру да Винчи сесть на скамейку в старой части сада, теперь заросшей сорняками. – У меня есть все, что нужно. Горничная. Кормилица. Повар. И книги! Столько книг, что мне за всю жизнь не прочесть.
– И без догарессы под той же крышей.
– Да! Это для меня главное, – рассмеялась она. – Не знаю, как долго это продлится, но я буду наслаждаться этим временем. – Она не стала упоминать о бесконечных и одиноких днях, проведенных здесь, и о том, что она даже не знает, куда ей идти, когда Людовико решит, что ее время и здесь подошло к концу.
Но художник как будто читал ее мысли.
– Знаете ли вы, куда поедете потом, синьорина Чечилия?
Когда-то, когда перед ней встал вопрос – уйти в монастырь или остаться в замке – она без раздумий выбрала жизнь в неопределенности с Людовико иль Моро. Но на этот раз все было не так просто. Чечилия больше не была наивной девочкой. Теперь она больше знала, стала женщиной и понимала, что у ее решения будут отдаленные последствия. Решение остаться в замке вопреки воле матери было принято девочкой, возомнившей себя взрослой женщиной, но теперь ей надо было подумать о своем ребенке, не только о себе.
– Брат убедил меня постричься в монастырь Маджоре. Меня изначально привезли в Милан для этого.
Леонардо кивнул.
– Логичное решение. В монастыре Маджоре полно образованных женщин высокого происхождения. Вы найдете там тех, кто разделяет ваши интересы и имеет схожие таланты.
– Именно это мне и сказали, – ответила Чечилия. – Но я не могу представить себе, что оставлю ребенка. – Она взглянула на своего малыша с такой любовью и обожанием, что каждый бы понял, как велика ее забота о сыне. И, как будто поняв слова своей матери, мальчик пухлыми ладошками потрогал ее за щеки. – Я люблю его так, как никогда не думала, что могу любить. Он так прекрасен и приносит мне столько радости. И у меня создается впечатление, что для уважаемой женщины в моем положении единственный другой выход, – она слегка улыбнулась, – выйти замуж.
Леонардо поднял брови:
– А вы этого хотите, синьорина Чечилия?
– Я… Я не могу уйти в монастырь. Это неправильное место для меня. Я хочу учиться, и писать стихи, и проводить дни в библиотеке. Может быть, до того, как я пожила в замке, я бы и смогла, но не теперь. Теперь я женщина и… что самое главное… я даже подумать не могу о том, чтобы оставить Чезаре.
– Значит, решено, – твердо сказал он. – Вы выйдете замуж.
– Это ведь единственный выход для уважаемой женщины, разве нет? Но есть одна проблема. Кто женится на не девственнице, да еще и с незаконнорожденным ребенком? Даже и благородной?
Несколько минут они стояли молча, прислушиваясь к пению птиц, порхающих в беседках полуразрушенного двора. Чезаре с довольным видом примостился головкой на мамино плечо и с любопытством смотрел на Леонардо.
Тот остановился и протянул руку к кулачку ребенка.
– Я приехал отчасти для того, чтобы передать вам приглашение, – сказал он Чечилии. – В день святого Джеймса я встречаюсь с возможно своим новым патроном в Сан-Джованни-ин-Кроче,[58] недалеко от Кремоны[59]. Он граф. Вдовец.
Чечилия остановилась и с недоверием посмотрела на Леонардо, но он продолжил:
– Граф Брамбилла покровительствует живописцам, скульпторам. Музыкантам. Поэтам. Он попросил прислать ему образец моих работ. Слух о моей работе у Людовико иль Моро распространяется, и теперь я регулярно получаю такие многообещающие приглашения со всей Ломбардии. На этот раз я решил взять ваш портрет, потому что это лучший пример того, на что я способен. И возможно, подумал я, он захочет увидеть и модель, просто чтобы убедиться в сходстве. Не согласитесь ли вы поехать со мной?
81
Эдит
Мюнхен, Германия
Январь 1946
Эдит сидела одна, скрестив под собой ноги, на холодном полу посреди комнаты и разглядывала огромный холст, изображающий морскую битву, когда заметила, что кто-то стоит в дверях. Рядовой Бонелли. Доминик.
Она видела, как он помедлил, а потом повернулся, чтобы уйти, но она торопливо вскочила на ноги и расправила юбку. Зимний свет из высокого окна поливал ее ледяным серебром и отражался в слезах, которые катились по ее раскрасневшимся щекам.
Доминик замер.
– Мисс?
Эдит подняла к лицу бледную руку и смахнула слезы.
– Извините, – всхлипывая, сказала она. – Это ничего.
– Не похоже на «ничего», – сказал Доминик.
Эдит собрала одной рукой волосы и откинула их с лица.
– Генрих больше всего любил такие картины. – Она показала на картину с морской битвой; на ней корабельные пушки палили куда-то во тьму. – Я приводила его в музей после закрытия, и мы вместе гуляли по пустым галереям. Было… хорошо. – Даже несмотря на то, что по ее лицу снова побежали, спускаясь по щекам и встречаясь где-то на подбородке, слезы, через них все же пробилась улыбка. – Он мало что понимал в искусстве, но всегда любил батальные сцены. Он всегда понимал, что картина прекрасна, даже если не знал, почему. Когда я пошла учиться, он все время дразнил меня, что я описываю все… как это слово… правильно, соответствующе… терминами. – Она всхлипнула, слегка улыбаясь. – Он говорил, что самая лучшая красота красива ненамеренно, – на последнем слоге ее голос сорвался. Она прикрыла рот рукой и всхлипнула.
Американец неловко положил руку ей на плечо. Эдит изо всех сил постаралась снова собраться с голосом.
– Они все уничтожили. – Она посмотрела на Доминика, уже не пытаясь остановить слезы. – Зачем они все забрали?
– Хотел бы я знать, – сказал Доминик. Эдит услышала надрыв в его голосе, и ей показалось, что она видит, как в
