Один из парадоксов русской истории: европеизированный слой не хочет завершения модернизации: тогда он потеряет свою власть.
Другой, не менее важный такой же судьбоносный парадокс: очень многие русские европейцы хотели бы привести Россию не в реальную капиталистическую Европу XIX века, а в некое умозрительное состояние. Такое, чтобы все было и «как в Европе», и в то же время оставалось бы… как в России. Как у туземцев. В какой-то степени они и мыслят, как туземцы, потому что туземная Россия живет в их сознании.
Министр из «Сна Попова» – несомненно, сатирический персонаж… Но если это до сих пор смешно – значит, есть над чем смеяться, верно ведь?
Искать себе не будем идеала,Ни основных общественных началВ Америке. Америка отстала:В ней собственность царит и капитал.Британия строй жизни запятналаЗаконностью. А я уж доказал:Законность есть народное стесненье,Страшнейшее меж всеми преступленье!Нет, господа! России предстоит,Соединив прошедшее с грядущим,Создать, коль смею выразиться, вид,Который называется присущимВсем временам; и став на сей гранит,Имущим, так сказать, и неимущимОткрыть родник взаимного труда.Надеюсь, вам понятно, господа?[119. С. 435–436].
Декабристы создают свои утопии, главная родовая черта которых: чтобы вроде все было и как в Европе, и в то же время как в туземной России.
Герцен – западник и социалист… Но стоит ему выехать на Запад, и он приходит в ужас от тамошнего «мещанства» – слово это используется в самом ругательном смысле, как символ самодовольного и ограниченного человека, живущего одними материальными ценностями. А мужики в России кажутся Герцену готовыми социалистами, только сами они этого пока не понимают.
Уже в начале XIX века возникает царство русской утопии – явление поразительно мощное и, как ни странно, жизнеспособное. Возникает оно в среде и европейцев, и туземцев, у туземцев даже чуть пораньше: за два поколения до декабристов Пугачев и его приспешники хотят быть «анаралами Графчернышевыми» – чтобы все было одновременно и как в европейской России, и как в туземной.
Верноподданнейший министр Алексей Константинович в чем-то главном мыслит не только так же, как Герцен, но и так же, как восставшие казаки-самозванцы… Любопытно!
Сейчас модно считать, что Россия перед Катаклизмом была европейской страной, хотя во многом и специфичной. Считается, что только кучка каких-то сбесившихся личностей хотела прыжка в утопию и что только законченные коммунисты могут считать большевизм или народовольчество чем-то естественным для России.
Не хочу сойти за «красного» и потому сошлюсь на человека, у которого побольше моего заслуг в белом движении – на сына знаменитого историка С.Г. Пушкарева, главу Народно-Трудового Союза российских солидаристов, Бориса Сергеевича Пушкарева:
«Октябрьская революция у нас произошла не на пустом месте. Идейно она готовилась чуть ли не сто лет, начиная… с декабриста Пестеля, чей образ желаемого будущего был весьма тоталитарным. И уж несомненно психология большевизма утверждалась у нас с шестидесятых годов прошлого века» [120. С. 325].
Н.А. Бердяев полагал, что перенос столицы из Петербурга в Москву очень символичен – восстанавливается многое, что было характерно для московского периода русской истории. Осмелюсь лишь в одном дополнить Николая Александровича: тут идет не только возвращение к каким-то прошлым, уже отжившим идеям. Происходит слияние двух одновременных цивилизаций.
«Интеллигенция наша дорожила свободой и исповедовала философию, в которой нет места для свободы; дорожила личностью и исповедовала философию, в которой нет места для личности; дорожила смыслом прогресса и исповедовала философию, в которой нет места для смысла прогресса; дорожила справедливостью и всякими высокими вещами и исповедовала философию, в которой нет места для справедливости и ни для чего высокого. Это сплошная, выработанная всей нашей историей, аберрация[17] сознания» [121. С. 20].
Вряд ли можно доказать, что в истории России была абсолютно неизбежна попытка воплотить в жизнь любую из утопий и попытаться построить насквозь искусственное общество. Но ведь и «аберрация сознания» выработана «всей нашей историей»… Ну пусть не всей, сто двадцать лет – тоже немало.
Только почему же аберрация? Совместить ценности двух цивилизаций русскому европейцу Бердяеву кажется не только невозможным, но и просто несусветной глупостью. Но это только его мнение – для миллионов людей мир выглядит совсем иначе.
Да, в России начала XX века были «Вехи» – но какой процент интеллигенции был сторонниками «Вех», а какой – против? Стоило этой книге попасть на прилавки – и поднялся многоголосый вой, прямо какой-то шабаш!
«Мерзейшая книжица за всю историю русской литературы», – писал Горький.
Кадет Милюков – вовсе не единомышленник и партайгеноссе Горького, но он поехал в лекционное турне по России, чтобы «опровергнуть «Вехи».
Мережковский в религиозно-назидательном стиле «обличал» авторов «Вех» – они «соблазняют малых сих» (правда, в чем соблазн – не объяснил).
Общество распространения технических знаний вынесло резолюцию со словами: «продукт романтически-реакционного настроения».
Это еще ничего! «Духовный маразм», «подгнившие вехи», «плоская, недостойная книга», «нестерпимое зловоние реакции», «ядовитые семена» – это все из отзывов на «Вехи».
Черносотенцы орали про «козни злобесного Бердяева», а Ленин разразился картавыми воплями про «энциклопедию либерального ренегатства».
По особому сборнику, направленному против «Вех», выпустили такие разные партии, как кадеты и эсеры.
Причем никто из «оппонентов» не спорил с «Вехами» по существу. Для интеллигенции важно было не прочитать сборник и выработать собственное отношение, а «занять позицию» – то есть присягнуть ордену «своих».
Европейцы – но в чем-то мыслят как туземцы.
Утопия примиряла две России. Это было некое «третье состояние», в котором находилось свое место и для русских европейцев, и для туземцев.
Кто чего хотел?Нынче все так полюбили царскую Россию и династию Романовых, что просто неприлично сказать вслух, напомнить общеизвестное – а ведь свергнуть ее хотели решительно все… Ну, почти все. Инородцы не любили ее, как «тюрьму народов». Черная сотня – как государство, где правят инородцы. Рабочие – как государство, в котором их не ставят ни в грош и всячески унижают. Буржуазия – как государство, в котором будь ты хоть миллиардер – а оставаться тебе навсегда выскочкой и нулем, презираемым аристократией. Крестьяне – как государство помещиков. Помещики – как государство, которое мало поддерживает помещиков.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
