При чтении отчетов и донесений дипломата Эжена Ионеско обращают на себя внимание следующие обстоятельства. Во-первых, он принадлежал к числу тех немногих сотрудников представительства, которые обладали привилегией ставить личную подпись на служебных отчетах и других донесениях. Они отправлялись в Бухарест без визы и без каких-либо дополнительных разрешений его руководства. Во-вторых, Ионеско, по-видимому, обладал удивительной свободой передвижения; ни в одном из документов, имевшихся в нашем распоряжении, не значилось, что для посещения различных точек Франции ему пришлось испрашивать какое-либо разрешение. По всей вероятности, руководство им осуществлялось не столько через административные каналы (МИД и посольство), сколько непосредственно из Бухареста, со стороны министерства пропаганды, в ведении которого в то время он находился. Играли ли здесь роль друзья, прежние связи, скрытое влияние отца? Трудно дать ответ на этот вопрос при помощи тех документов, которыми мы сегодня располагаем; ясно лишь, что реальная свобода маневра Ионеско была гораздо большей, чем он стремился показать в письмах к Тудору Вяну.
Пресса и компромиссК сожалению, служебные обязанности Ионеско не ограничивались поддержанием контактов со сколько-нибудь заслуживавшими доверия поэтическими журналами. В 1943—1944 годах на него была также возложена весьма деликатная миссия — обзор печати. Зачастую он просто цитировал тех или иных авторов, воздерживаясь от всяких комментариев. Так поступил он и 30 октября 1943 г., излагая содержание спора с депутатом Полем Ривом на тему о франко-германском сотрудничестве в рамках национальной Революции. Поль Рив был близок к Марселю Деа и возглавлял коллаборационистскую газету «Ль’Эффор», где пописывали десятка два парламентариев[730]. Аналогично действовал Ионеско и рассказывая об интервью, данном ему Жаном Ривеном[731]. Этот последний в 1945 г. провалился при попытке занять кресло Бергсона во Французской академии (причем к его провалу приложил руку Мориак, выступавший в поддержку бывших участников Сопротивления). В некоторых случаях Ионеско все же дополнял текст собственными соображениями. Например, в отношении исследования, озаглавленного «Болгаро-румынские культурные связи», опубликованного в «La Nouvelle Revue de Hongrie». Основным положением данной работы являлось доказательство производного характера румынской культуры от болгарской (славяно-византийской). Ионеско сделал резюме этой работы. Тема ее была довольно болезненной: с момента аннексии Венгрией Северной Трансильвании летом 1940 г., румынские и венгерские власти устроили настоящую «войну документов» вокруг вопроса о своем «историческом праве» на эту территорию. Аргументы обеих сторон основывались на соответствующих выкладках историков и археологов. Румыния — вассал Болгарии! Следует подчеркнуть оскорбительный характер подобного предположения. Маршал Антонеску, считавший необходимым «раз и навсегда положить конец славянской угрозе», вынашивал гораздо более честолюбивые проекты для своей страны; как он доказывал Гитлеру в 1941 г., «расовые структуры» Румынии позволяли ей играть роль «этнической опоры Рейха»![732] В целях противодействия венгерской пропаганде Ионеско предлагает «создать румынский научно-исследовательский журнал, который бы регулярно и научно обоснованно информировал бы французскую интеллигенцию не только о национальных и исторических истинах румынской нации, но и о наших культурных и духовных достижениях и ценностях нашей цивилизации»[733]. Создается впечатление, что читаешь Элиаде! Во-первых, непонятно, как, в данном контексте, «национальные истины» могут сочетаться с какой бы то ни было «научной обоснованностью»; во-вторых, общий стиль совершенно не соответствует отвращению автора «Нет» к этническо-националистским идеям. Ионеско явно приходится идти на компромисс.
Другие отчеты драматурга свидетельствуют, что он хорошо овладел искусством выражаться двусмысленно. Оно проявляется, в частности, в записке от 1 августа 1943 г., посвященной «историческому скепсису некоторых французских интеллектуалов» из свободной зоны. В ней Ионеско описывает настроения, отмеченные «полным безразличием, иронией и скепсисом», приводя в пример свидетельство некоего «француза — марсельского поэта, редактора лояльного режиму журнала». Его в целом положительное отношение к превращению Франции в протекторат Германии носит на себе «печать кризиса», отражает «психологию побежденных». Тем не менее, отмечает Ионеско, эту точку зрения не следует считать репрезентативной, полностью совпадающей с совокупным общественным мнением[734]. Следует ли на основании этой записки сделать вывод о слабом или, напротив, о сильном влиянии вишистского режима на французское общество? Налицо очевидная и умело выстроенная двусмысленность. Точно так же Ионеско, не колеблясь, нарушает установленные предписания, когда только может это сделать. Так, подружившись с поэтом еврейского происхождения Иларие Воронка, некоторые работы которого иллюстрировали Константин Бранкузи и Виктор Браунер, секретарь по культуре втайне от своих сослуживцев давал ему делать переводы, которые затем публиковались под псевдонимом.
Еще одна характеристика периода пребывания Ионеско в румынском посольстве в Виши: дело происходило летом и осенью 1942 г., когда во Франции были в самом разгаре мероприятия по «окончательному решению еврейского вопроса». Румынское посольство не принадлежало к числу тех дипломатических представительств, которые тогда приняли участие в спасении евреев. Между тем именно так поступили дипломаты на службе в Испании и Италии (в последнем случае ряд инициатив были предприняты генеральным консулом Альберто Калиссе); а также сотрудники представительства польского правительства в изгнании (где особенно отличался рвением Станислав Забелло[735]). Пока действовали выданные Бухарестом инструкции, не рекомендовавшие принимать никаких мер в данной области, ничто не делалось, чтобы вырвать проживавших во Франции румынских евреев из лап полиции. Так, между 27 марта 1942 г. (дата первой уличной облавы, где пострадали румынские евреи) и 25 сентября того же года более 3000 румынских граждан еврейской национальности были депортированы с французской территории. Облава 24 сентября была особенно страшной: к 10.50 полиция арестовала 959 румынских евреев; к 18.45 их число возросло до 1574, в том числе 829 женщин и 183 ребенка. В служебной записке на имя начальника канцелярии префекта Жиронды заведующий отделом Комиссариата по делам евреев заверяет, что предпринято все возможное для предотвращения побегов. Автор этого документа, поставленный в известность, что «в Париже и в парижском регионе будут непрестанно производиться многочисленные аресты румынских евреев», излагает немецкие инструкции по этому поводу: «Немецкие власти в этой связи требуют крайней бдительности со стороны полиции и жандармерии всего бордоского региона с целью ареста румынских евреев, в предвидении этих мер пытающихся пересечь демаркационную линию»[736]. 729 из них впоследствии были депортированы эшелоном № 37. К 1945 г. уцелели лишь 15; 98 детей из этого эшелона были отправлены в газовую камеру немедленно по прибытии в лагерь. Следующая депортация состоялась 28 сентября 1942 г. эшелоном № 38. Среди его узников были 594 румынских еврея; он въехал в ворота Освенцима 29 сентября — в газовой камере были убиты 67 детей.
В 1943 г. начался второй этап. Учитывая оборот, который приняли события на фронтах и вероятное поражение Германии, румынское правительство внесло изменения в свою политику. Дипломаты получили указание принять под защиту всех румынских граждан, в том числе евреев. В результате число румын еврейского происхождения, депортированных из Франции, неожиданно сократилось. 8 ноября 1943 г. румынский поверенный в делах при вишистском правительстве смог информировать Бухарест, что аресты евреев-граждан Румынии во Франции прекратились. 3 декабря он обратился к начальнику немецкой полиции в Лионе с целью заставить его прекратить настаивать на репатриации румынских евреев на родину[737]. По оценке Ж. Ансельма, эти меры сохранили жизнь еще более чем 4000 румынских евреев, проживавших во Франции. Румынские дипломаты подчинялись инструкциям Бухареста, которые, в свою очередь, были обусловлены чисто оппортунистическими, а не гуманитарными соображениями. Расчеты Антонеску основывались на надежде, что в нужный момент победители по достоинству оценят изменения в его политике. Глава румынского государства не ошибся. 1 апреля 1944 г. посол вишистского правительства в Румынии (не кто иной, как писатель Поль Моран) в донесении своему руководству отмечал, что речь Идена в палате общин касательно отношения некоторых сателлитов Германии к евреям «вызвала с Румынии многочисленные комментарии и была встречена с одобрением»[738].
