Читаем без скачивания Гордая птичка Воробышек - Янина Логвин

– Илья?

– Да?

– Спасибо за сказку, что рассказал на ночь. Она чудесная.

Вот теперь он улыбается. Светло, дерзко и с ямочками на щеках. Такой красивый, что захватывает дух. Должно быть, я засматриваюсь на него, глупо таращусь не мигая, потому что он вдруг бросает мне, кивнув на дверь:

– Беги, Воробышек, замерзнешь!

И я бегу. Взлетаю по ступенькам на родной этаж и только там тяжело приваливаюсь спиной к двери. Такая неожиданно послушная и влюбленная, сошедшая с ума девчонка, так крепко прижавшая руки к пылающим щекам.

Ох!

Университет встречает меня шумом и любопытными взглядами однокурсников. Из-за поломки в дороге рейсовый автобус задержался, и я мчусь по факультету, боясь опоздать на консультацию к Игнатьеву, отвечая на приветствия незнакомых мне парней настороженным кивком и уворачиваясь из чужих рук, так и норовящих обнять меня. Влетаю в учебную аудиторию и застываю, неожиданно натолкнувшись на бурные аплодисменты своих одногруппников.

– Эй, ребята, вы что? – я настолько ошарашена подобным приемом, что испуганно пячусь назад, желая то ли выскользнуть в коридор, а то ли провалиться под землю от неожиданного внимания группы, но крепкие руки Юрки Рябухи ловят меня, крепко заключают в объятия и прижимают к груди парня.

– Попалась, птичка! И она еще спрашивает что?! – смеется парень. – Люди, ну! – обращается он к сгрудившейся вокруг нас толпе студентов. – Чествуем нашу Мата Хари! Она заслужила! Дружно поем дифирамбы и желаем другим факультетам подавиться от зависти, что эта птичка наша! Такой крутой баттл оттанцевала! Стоп! – останавливает указательным пальцем Боброва, когда он пытается меня обнять. – Руками не трогать, Бобер! Пшел прочь! Наша Женечка – девочка раритетная, только с позволения ее парня!

– Тебя, Рябой, забыл спросить! – смеется Бобров, но отступает. – Женька, ну ты даешь! – восхищенно качает головой, обнимая прильнувшую к его боку Наташку Зотову. – Такой всесокрушающий эротизм устроила. Нарьялову развела так, что ей даже убогий стриптиз не помог, не то что жалкие телодвижения подиумной мисски.

– Чт-то?! – я изумленно моргаю, выкручиваясь из объятий Рябухи. – Ты что, Бобров, с ума сошел? Все было прилично… вроде. И-или нет? – хмурю взгляд, вмиг бледнея, впиваясь дрогнувшими пальцами в ладонь Юрки. – Юрка! – требовательно оглядываюсь на признанного остряка, опускаясь на парту. – Скажи, ведь прилично, да?.. Ну, пожалуйста.

– Успокойся, Воробышек, – наклоняется парень к моему виску, оглаживая рукой волосы. – Было кайфово! И так непристойно пристойно, что я твой танец живота надолго запомню! Не думал, что можно так шевелить пузом.

– Чем?! – я поправляю очки, съехавшие от удивления на нос.

– Женька, – смеется Наташка и дергает меня к себе за руку, отталкивая Рябуху, – ты что, совсем ничего не помнишь?

– Ну, почему же, – пожимаю я плечом, – помню, конечно! – Выдержав многозначительную паузу, признаюсь неохотно. – Смутно. Особенно последний сет. Сначала барабаны, а потом… А потом река и холодное дно. Господи! – хватаюсь за бледные щеки. – Какой ужас!

– Да уж! – закатывает глазки Зотова. – Ты была такая секси, Женечка, что просто ужас! Развратный и всепоглощающий, верно подмечено! Кстати, сброшенный тобой с плеч свитерок у Петровой, так что мы за твоим развратом следили зорко, и пошлости не допустили, так и знай!

Я шутливо хлопаю ее по руке, и мы смеемся.

– Спасибо, мамочка!

– А кто у нас парень? – интересуется худосочный и длинный Сашка Ежов из-за плеча подошедшей Лиды Петровой, и опускает подбородок девушке на макушку. – Птичка, Люков же тебя вроде бросил? Или нет? Что-то я не понял.

Вот это вопрос! На засыпку! Я уж про такт молчу.

– Никто, – поднимаю я глаза на парня. – Просто недоразумение вышло, Лиза не так поняла, вот и…

– Заткнись, недоумок! – рявкает Петрова и тычет нахала локтем под тощее ребро. – Нужен он ей, бабник! Рябуха знает, вот у него и спроси! Ты чего к птичке пристал?

– Юрка! – ничуть не смущается Ежов резкому ответу девушки. – Так кто? – Подходит и прижимает к себе невысокого Рябуху за шею. – Или ты просто трепался, руки распуская? – шутливо чешет кулак об его лоб. – Так я тебе загребущие крюки пообломаю. Много нас здесь желающих.

– Не просто! – отфыркивается парень. Выскальзывает из дружеского захвата и отщелкивает Ежову щелбан в затылок. – У меня, чтоб ты знал, поручение, мне можно. А Женька захочет, сама скажет. Верно, Жень?

– Э-э… Мм…

– Ты, Саня, на птичку колючки ежовые не цель, – снова душка Петрова. Подошла, оттеснила парней от меня полноватым бедром, окинула царским взглядом. – Как бы тебе кто невежливый их в нежное место не засунул. Будешь потом плакаться, что сидеть больно. Ладно, ребята, по местам! – командует девушка, первой заметив всходящего на кафедру молодого математика. – Здрасте, Юр Андреич! – машет, приветствуя. – С наступившим вас Новым годом! Надеюсь, настроение рабочее? Потому что мы соскучились!

– Рабочее, Петрова, – не теряется мужчина. – Я бы даже сказал, инквизиторское настроение, – хищно оскаливается, бросая на кафедру толстую папку и тут же подзывая девушку к доске. – Подойдите ко мне, Лида.

– Юр Андреич! – смущается девушка, испуганно оглядываясь на расходящихся и рассаживающихся за парты студентов. – Это не честно! Почему сразу я?

– Нравитесь, Петрова, особенно с новым цветом волос. Чувствую, ведьминский костер по вас плачет. Так и хочется начать допрос с пристрастием. Итак, – математик отворачивается от залитой румянцем девушки и берет в руки мел, – дифференциальные исчисления и формула Тейлора. Прошу, Петрова, – бросает через плечо. – Разложите-ка мне данную функцию в вышеозначенный ряд… Напоминаю, будущие инженеры, – требовательно стучит ладонью о кафедру, – не теряем время и работаем самостоятельно. Через десять минут пройду проверю!

Все шуршат конспектами, Воробышек, наконец, забыта, и я бегу по узкому проходу между рядами парт, сбегая на галерку, спеша отыскать глазами верного Невского.

Да где же ты, друг мой Колька?!

Странно. Парень сидит в крайнем ряду у окна и даже не смотрит на меня.

– Привет, Коль! – Я забираюсь к нему за парту и толкаю друга плечом. – Как дела? Кстати, Невский, – улыбаюсь, радуясь нашей встрече, – с Новым годом тебя! Надеюсь, хорошо встретил?

– Отлично, – вяло отзывается парень, демонстративно отгораживаясь от меня рукой. – Ты отвлекаешь меня, Воробышек, решала бы лучше. Не надейся, что Игнатьев спустит тебе экзамен.

Вот те на! Я так и застываю с открытым ртом. Нет, я понимаю, что он прав. Что сейчас не самое удачное время начинать дружескую беседу, что идет консультация, мыслительный процесс и все такое… но от холодного приветствия друга почему-то становится обидно на душе. Раньше Кольке подобные мелочи, как наличие под носом преподавателя, не мешали.

Что ж, не хочет говорить, не надо. Поверю в то, что тому причина – интенсивный учебный процесс. Напрашиваться на внимание для меня – последнее дело.

Я отворачиваюсь и раскрываю конспект. Переношу на лист с доски заданную математиком к решению функцию и пытаюсь честно разложить ее в малопонятный мне ряд Тейлора. Когда преподаватель усложняет задание, требуя вывести формулу для трех переменных – я выключаюсь…

«Послушник тьмы»

(Пьеса)

(Отрывок)

Трактирщик: (бродяге). Куда бредешь? Эй! Добрый человек! Остановись!.. Прими из рук моих краюху хлеба. Так жалок ты… Прошу тебя, отведай бокал вина от влажных губ моих. Здесь тракт кончается, конец пути на юг. Распутье мира… Чаша океана все поглотила, и тебе, мой друг, придется начинать свой путь сначала.

Так раздели со мною стол и кров, умой лицо, передохни с дороги. Я с радостью возьму твои тревоги, коль ты поведать о себе готов. Готов сказать, кто ты: далекий странник, святой великомученик, изгнанник? Или скиталец проклятых дорог, что коротает век за пешим ходом?.. Я многого хочу, ответь?

Бродяга (устало): Да, много. Цена твоя безмерна за вино. Ведь любопытство – грех, оно подобно смерти для меня, как жалость… Ничтожных чувств обитель… Полно! (Вздыхая.) Мне осталось, похоже, расплатиться за него своим рассказом. Что ж, пусть так. (Берет из рук трактирщика вино и жадно пьет. Горько утирает губы, возвращая пустой бокал). Устал идти. Распутье. Пыльный тракт остался позади, присяду. Вот тот валун покажется наградой истерзанному телу моему. Душе моей, что сумраку подобна, дарована мне дьяволом была. Ему служил я верно, мгла, как сопло ада поглотила разум. Изъела доброе. Что дадено Творцом мне было – выжгла. Разверзла ад в моей душе и вышла, оставив по себе труху. (Опускается на камень.) Истлевшие остатки покаянья… Столь жалкие, что оправдать деянья слуги закона темного не в силах.