— Красное… — со странным выражением повторил Две Мишени. — Ну, значит, красное. Когда оно над вражьей столицей — неважно, какое, главное, что наше, русское.
…А вот после войны, говорил Игорёк, он уже не так хорошо знал. Жизнь наладилась. Разрушенные города отстроили. Люди квартиры получали, бесплатно. Новые заводы открывались, в космос спутник запустили первыми, потом и человек наш полетел — Юрий Гагарин, тоже первым.
У Феди снова сжало сердце, на сей раз — от гордости.
— Смогли, значит! — обрадовался и Костька Нифонтов.
— Смоли, — кивнул Игорёк. — Всем показали! И бомбу атомную сделали — ой, ну про это дед вам лучше расскажет. А мы давайте мороженого съедим! Тут совсем недалеко — самая лучшая мороженица в городе!
— Стоит ли? — усомнилась Ирина Ивановна. — И так на нас косятся! Полицейские тоже!
— У нас они «милиционерами» зовутся, — поправил Игорёк. — Ничего, не бойтесь! Всё хорошо будет!..
Госпожа Шульц покачала головой, вздохнула, но ничего не сказала.
Лучшая в городе мороженица, как оказалось, не так уж сильно отличалась от известного Федору. Не так много изменилось в этом деле за шесть десятков лет.
Полкруглые диваны зелёного плюша, на отделанных зелёной плиткой стенах — керамические зеленые цветы.
— У нас потом это место «Лягушатником» зовут, — заметил Игорёк вскользь. — Садитесь, садитесь, я всё знаю, я закажу, и деньги у меня есть!..
Мороженое было и впрямь вкусное, хоть и не такое, как Федор привык. Игорёк, утомившись, сосредоточенно трудился над своей порцией; остальные, понимая его, тоже молчали, стараясь осмыслить услышанное.
Нет, совсем не плохая здесь жизнь, думал Федя. Никого не увидишь в лохмотьях; не толпятся на паперти нищие; все одеты скромно, разряженных богатеев не увидишь.
Ему стало интересно, как здесь учатся ребята, что читают, что думают — например, понравился бы им «Кракен»?
Он задумался так глубоко, что не заметил, как с ними заговорили.
— Какие у вас мальчики замечательные! — сухенькая старушка в шляпке и вуалетке улыбалась им всем. — И мундиры… неужто в суворовском форму поменяли?
Ирина и Две Мишени беспомощно переглянулись, а старушка уже неслась на всех парусах.
— Давненько я этакого покроя не видела, и вензеля…
Федя заметил, как Ирина Игоревна закатила глаза, и весь вид её выражал: «говорила же я вам!»
— А это кино, — возник за спиной у неё Игорёк с вазочками мороженого, отправившийся незадолго до этого за добавкой. — Кино… снимают.
— Ах, кино… — проговорила старушка, однако улыбалась она при этом как-то совершенно по-особому. — То-то я смотрю, и звездочки на погонах не по уставу у гос… товарища полковника.
— Под… — начал было Две Мишени и тотчас осёкся, потому что Ирина Ивановна очень чувствительно пнула его в голень под столиком.
— Кино, кино, — нетерпеливо подпрыгивая, сказал Игорёк. — Про… про революцию. Про добезцаря. Они вот, вот — кадеты, значит. И — и учителя. Наставники. Из корпуса…
— Из Александровского Кадетского Корпуса, — продолжала улыбаться старушка. — Хотя вензель немного неправильный. Там просто АК должно было быть, насколько я помню…
— Ой… кино… — вдруг вздохнули у Феди над ухом. — А это — неужели — Тихонов?!.. Ах!..
Федя, Пётр и Костя разом обернулись. Там, нависая над перегородкой, маячили две головки с косичками, бантами и непременными тут красными галстуками.
Никто и глазом не успел моргнуть, а девчонки уже оказались подле их столика. Чуть постарше, наверное, чем сами кадеты, одеты в коричневые платьица с чёрными передниками, так похожие на гимназические, если бы не длинна!..
Ох, длинна!..
Ирина Ивановна метнула на мигом покрасневших до ушей кадет испепеляющий взгляд. В корпусе такой означал самое меньшее пять дополнительных упражнений и страницу из прописей.
— Какой он вам Тихонов, девочки, — неодобрительно сказала старушка в шляпке. — И вообще, что за воспитание? А ещё пионерки!..
Под взглядом Ирины Ивановны Федя, чувствуя, как полыхают уши, поспешно уткнулся носом в мороженое. Правда, перед глазами всё равно стояли сверкающие девчоночьи коленки меж краем юбки и светлыми гольфами.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Ох, Лизе бы это не понравилось!..
— А вы в каком кино снимаетесь? — бойко выпалила одна из девчонок, русая и с курносым носом. И вдруг ойкнула, словно только сейчас заметив Игоря:
— А ты, ты-то что тут делаешь?
— В каком надо, в таком кино и снимаемся, — хладнокровно ответил Игорь. — Я ж тебя не спрашиваю, почему ты школу прогуливаешь, Маслакова.
— Я не прогуливаю! — возмутилась курносая, но явно заинтересованный взгляд на Федю вновь кинула. — Нас отпустили раньше!
— А я болею, — с прежней невозмутимостью отрезал Игорёк. — У меня справка есть. Короче, отвянь, Юлька.
— Но ты ж нас познакомишь, да, Игорь? — вступила вторая девочка, шатенка, потише и поскромнее на вид.
— Федор, — махнул рукой тот. — Костя. Петя. Ну, довольна, Светка?
— А вы в какой учитесь? — немедля осведомилась бойкая Юля, без всяких церемоний присаживаясь рядом с Федором.
— Они не отсюда, — поморщился Игорь. — Сказал же тебе, Маслакова — не приставай!
— А ты мне не указывай, Онуфриев!
— Мы издалека, мадемуазель Маслакова, — вмешалась Ирина Ивановна. — А вы, значит, знаете Игоря?
Заслышав «мадемуазель», старушка в шляпке вопросительно подняла бровь.
— Конечно, знаю! — жизнерадостно выпалила означенная Маслакова, нимало не смутившись. — Мы в одном классе учимся, в сто восемьдесят пятой, на Войнова[2]!
— В одном классе… — начала было Ирина Ивановна, наткнулась на выразительный взгляд Игорька и осеклась. — Что ж, не сомневаюсь, он скоро вернется к занятиям. Болезнь его проходит.
— Да уж видим, — хихикнула Юлька Маслакова. — Простите, а вы — артистка? А как вас зовут? Я вас точно в каком-то кино видела, точно!.. Светка?..
— Точно! Точно! И я видела! — пискнула Светка.
— Нам пора, — Две Мишени поднялся. — Всего хорошего, Mesdames.
На улицу они все выскочили, словно из-под обстрела. С Игорька слетел весь его уверенный вид.
— Ну кто ж знал, что они сюда притащатся?! — начал он уныло, едва заметив взгляды Ирины Ивановны и подполковника.
— Должен был подумать, — вырвалось у Феди.
— Да Ленинград — огромный город, тут год ходи, знакомого не встретишь!..
— Давайте-ка лучше всего вернёмся домой, — проговорила Ирина Ивановна. — И, хотя мне очень не нравятся здешние моды, — последнее слово получилось донельзя ядовитым, — но так нельзя. «Снимается кино» — это хорошо, но дразнить гусей не следует. Как отсюда быстрее всего добраться до ваших бабушки с дедушкой, Игорь?
— На метро, — вздохнул тот. — Ох, и влетит же мне… Маслакова — она такая, всей школе растреплет, и параллельному классу, и учителям, и родителям…
— Ну, ничего такого уж страшного, — пожал плечами подполковник. — Надеюсь, что очень скоро мы сможем вернуться назад и тогда всё это уже не будет иметь никакого значения.
— А вы так торопитесь? — вдруг спросил Игорёк. — Вам тут, у нас, так не нравится? Потому что царя убили, да?
Две Мишени вдруг остановился.
— Нам тут нравится, — ответил он очень серьёзно. — Я благодарю Провидение, что такое приключилось со мной. Я скорблю о страшной кончине Государя и Его близких и — вы правы, Игорь — это никогда не оставит меня. Однако у нас есть наш мир, наше собственное время, наше собственное Отечество и собственный Государь, которому мы присягали. Мы обязаны вернуться. У кадет, ваших, Игорь, ровесников, там остались семьи. Хотя, конечно, нам безумно интересно всё, изобретённое и открытое за шесть десятков лет.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Игорёк тяжело вздохнул.
— У нас хорошо, на самом-то деле, — пробурчал зачем-то. И снова повторил: — Никто никого не угнетает. Богатеев нет. И нищих тоже.
— То, что нищих нет — это очень хорошо, — серьёзно кивнула Ирина Ивановна.
— И вообще тут интересно! — подал голос Костька, провожая глазами то, что Игорёк назвал «троллейбусом».
