– Мы обсудим это позже, - сказал он, - Когда не будем стоять посередине Брутон-стрит, и только небеса знают, сколько народу сейчас смотрят на нас через окна.
И затем, чтобы продемонстрировать, что не собирается слушать дальнейшие протесты, он положил руку чуть пониже ее спины и подтолкнул не-слишком-нежно к двери дома Номер Пять.
***
Неделю спустя, ничего не изменилось, размышляла Пенелопа, ну кроме ее фамилии.
Свадьба была волшебной. Она была довольно небольшой, что взбудоражило Лондонское общество, поскольку все хотели на ней побывать.
И свадебная ночь - ну, в общем, она тоже была волшебной.
И, фактически, брак оказался тоже волшебный. Колин оказался чудесным мужем - любящим, нежным, внимательным…
Кроме тех случаев, когда заходил вопрос о леди Уислдаун.
Тогда он становился…ну, Пенелопа, не совсем была уверена, кем же он становился, кроме того факта, что он становился не собой. Исчезала его легкая любезность, бойкая речь, все то чудесное, что делало его мужчиной, которого она любила.
В каком- то смысле, это было довольно забавно. Так долго, все ее мечты вращались лишь вокруг брака с этим человеком. Иногда в ее совершенные мечты, вторгались мысли о том, как она открывает ему о своей тайной жизни. Какие они были?
В мечтах Пенелопы, ее брак с Колином был совершенным союзом, что означало полную открытость и честность с друг другом. В ее мечтах она садилась рядом с ним, и застенчиво открывала ему свою тайну. Он реагировал, сначала неверя в это, затем чувствовал восхищение и гордость за нее. Какой замечательной она была, умудряясь дурачить весь Лондон многие годы. Какой остроумной, умудряясь написать такие забавные колонки.
Он восхищался ее изобретательности, хвалил ее за успех. В некоторых мечтах, он даже предлагал ей стать ее собственным тайным репортером.
Ее тайная жизнь, казалась, была такой вещью, знанием о которой он бы наслаждался, таким сортом забавы, который он бы смаковал, и смеялся бы вместе с ней.
Но все вышло совсем по-другому.
Он ни раз говорил ей, что не стыдится ее, и даже возможно, он думал, что это правда, но она не могла заставить себя поверить ему. Она видела его лицо, когда он клялся, что все что он хочет, это лишь защитить ее.
Но эта защита была яростная и жестокая, и когда Колин говорил о леди Уислдаун, его глаза закрывались, а веки подрагивали.
Она пыталась не обращать внимание на такое сильное разочарование. Она пыталась сказать себе, она не имела никакого права ожидать, что Колин будет полностью соответствовать ее мечтам, что ее представление о нем было чересчур идеализировано, но…
Но она хотела, чтобы он был мужчиной, о котором она мечтала.
И она чувствовала свою вину в каждой острой боли разочарования. Это был Колин! Господи, это был Колин. Колин, который был так близок к совершенству, о чем любому другому человеку остается лишь мечтать. Она не имела никакого права придираться к нему, но все же…
И все же она придиралась.
Она хотела, чтобы он гордился ею. Она хотела этого больше, чем всего остального, что есть в мире. Она хотела этого даже больше, чем хотела его все те многие годы, когда украдкой наблюдала за ним издалека.
Но она боготворила свой брак, и даже, несмотря на некоторые неловкие моменты, она боготворила своего мужа. Так что она прекратила упоминать о леди Уислдаун. Она устала от возникающего при этом скрытного выражения лица Колина, словно он надевал маску. Она не хотела видеть его напрягшийся в неудовольствие рот.
Не то, чтобы она сумела все время избегать упоминания о леди Уислдаун; любой выход в свет, казалось, приносил упоминание о ее “альтер эго”. Но, по крайней мере, она могла избегать упоминания о ней в своем доме.
Итак, они сидели утром за завтраком, дружелюбно болтали, поскольку каждый из них уже просмотрел утреннюю газету, когда она решила поговорить о другом:
– Как ты думаешь, может нам стоит отправиться в свадебное путешествие? - спросила она, щедро намазывая малиновым джемом свою сдобную булочку.
Ей, возможно, не следовало так много есть, но джем был такой вкусный, и, кроме того, она всегда много ела, когда тревожилась. Она нахмурилась, сначала из-за сдобы, затем непонятно из-за чего. Она никак не могла понять из-за чего, она так сильно встревожилась. Она подумала, что, может быть это из-за размышлений о леди Уислдаун, и ей следует прекратить о ней думать.
– Возможно, немного позже, в этом году, - ответил Колин, беря джем, как только она закончила намазывать им свою сдобу, - Ты не передашь, мне тосты?
Она молча сделала это.
Он посмотрел, то ли на нее, то ли на тарелку с копченым лососем - она до конца не была уверена.
– Ты выглядишь довольно разочарованной, - сказал он.
Она подумала, что ей должно польстить, раз он все-таки поставил ее выше копченого лосося. Или может быть, он все же смотрел на тарелку с лососем, а она просто помешала. Скорее всего, последнее. Было очень трудно бороться с копченым лососем за внимание Колина.
– Пенелопа? - поинтересовался он.
Она заморгала.
– Ты выглядишь довольно разочарованной? - напомнил он ей
– Ох… Да. Ну, Я… Я, полагаю, - она неуверенно ему улыбнулась. - Я никогда нигде не была, а ты был везде. Я предполагала, я думала, что ты мог бы меня взять куда-нибудь, туда, где тебе больше всего понравилось. Может быть, в Грецию. Или в Италию. Я всегда хотела увидеть Италию.
– Тебе бы она понравилась, - встревожено пробормотал он, его внимание было больше частью сосредоточено на яйцах, он решал, сколько же ему их следует съесть. - Особенно, Венеция.
– Тогда почему ты не берешь меня туда?
– Я возьму, - проговорил он, отрезая кусочек бекона, и отправляя его в рот.
– Только почему-то не прямо сейчас.
Пенелопа облизнула капельку джема, оставшуюся на кусочке ее сдобы, и попыталась не выглядеть столь удрученно.
– Если ты хочешь знать, - сказала Колин со вздохом, - Причина, по которой, я не могу отправиться с тобой в свадебное путешествие это… - он посмотрел на открытую дверь, его губы раздражительно сжались, - Я не могу говорить здесь об этом.
Глаза Пенелопы широко открылись.
– Ты имеешь в виду… - она нарисовала большую букву “У” на скатерти.
– Совершенно точно.
Она удивленно уставилась на него, пораженная тем, что он сам поднял эту тему, и даже больше - он, казалось, не выглядел ужасно расстроенным из-за этого.
– Но почему? - в конце концов, спросила она.
– Если тайна выйдет наружу, - уклончиво сказал он, словно все их слуги только и делали, что подслушивали, - Я должен быть в городе, чтобы контролировать нанесенный ущерб.
Пенелопа покачнулась на стуле. Упоминание об ущербе совсем не было приятным. Это было то, что он только что сделал. Ну, хорошо, косвенно, по крайней мере. Она уставилась на свою сдобу, пытаясь решить, хочется ли ей все еще есть.
