Я почувствовала, что погружаюсь в пучину отчаяния и страшного одиночества. Моя мать, супруга великого Генриха IV, королева-регентша, правившая когда-то всей Францией, умерла как последняя нищенка! Как мой брат мог допустить такое?!
Что вообще происходит с людьми? Я не могла поверить, что мир стал таким жестоким. А вскоре я узнала еще об одной смерти. Много лет назад расстались мы с Мами, и за эти годы Карл стал для меня самым главным человеком на свете, а моя привязанность к мужу затмила все чувства, которые я питала к другим людям. И все же я горячо любила Мами и никогда ее не забуду. Она была самой дорогой подругой моего детства. И вот она тоже умерла.
Известие о ее смерти потрясло меня. Мами совсем ненадолго пережила мою мать…
Но Мами была слишком молода, чтобы умирать! Должно быть, после того, как она покинула меня, жизнь ее сильно изменилась. Супружество… дети… Была ли она счастлива? Она писала мне, что да, но можно ли было ей верить? А теперь ее малыши осиротели… Милая моя Мами, как, должно быть, она любила их, а они – ее! Она стала гувернанткой мадемуазель де Монпансье, с которой ей, видимо, приходилось нелегко, и тем не менее мадемуазель была у постели Мами, когда та умирала, и Мами поручила ей своих детей. О них были последние мысли дорогой моей подруги. Но вспомнила она и обо мне.
Я горько плакала. Мне тоже следовало быть рядом с умирающей. «О милая Мами, – думала я. – Надеюсь, что ты была так же счастлива в браке, как я… Впрочем, это было невозможно. Ведь на свете нет другого такого человека, как Карл. Ах, Мами, ты так радовалась за меня, так восхищалась моей супружеской жизнью!»
– Дорогая моя Мами, – шептала я. – Упокой, Господи, твою душу, и да будет земля тебе пухом!
Но в то время, когда я носила траур по матери и по своей самой любимой подруге, пришла и приятная весть. Ко мне прибыл гонец от Джорджа Дигби, графа Бристольского, и от Генри Джермина. Они хотели присоединиться ко мне, но сначала решили узнать, будет ли уместен их приезд.
«Я бы многое могла сделать с помощью верных друзей!«– написала я им в ответ.
Вскоре они примчались ко мне, и, несмотря ни на что, настроение мое немного улучшилось. Я часто думала, как было бы прекрасно, если бы Карл был со мной и это был бы официальный визит. Сейчас, когда принц Оранский с отцом покинули город и отправились на маневры, все вокруг как-то приуныли. Казалось, Мэри скучает по своему мужу; мне он тоже очень нравился. Ведь я страстно желала своим детям испытать то же счастье, что обрела в браке я… Или, по крайней мере, могла бы обрести, если бы наши отвратительные враги позволили мне это. Увы, в мире было так мало людей, подобных Карлу!
Генри Джермин изо всех сил старался ободрить меня. Граф Дигби тоже пытался сделать все, что можно, но был так влюблен в звуки собственного голоса и так часто рассуждал о заблуждениях парламента и прочих серьезных материях, что женщины вряд ли сочли бы графа интересным собеседником. Он ничуть не походил на Генри Джермина. Тот был веселым, очаровательным человеком и каким-то образом умудрялся внушать мне, что все не так плохо, как казалось до его приезда.
Старшая принцесса Оранская родила девочку, и меня попросили стать крестной матерью малышки; в честь моей дочери – нового члена семьи – малютку любезно назвали Мэри. Но я была тверда в своем решении не принимать участия в обрядах протестантской церкви, а потому при крещении младенца присутствовала лишь моя дочь.
Кое-кто из моих друзей считал, что мне не надо было отказываться от участия в церемонии. Ведь я рисковала обидеть принца и принцессу Оранских! Возможно, так думал и Генри Джермин; правда, будучи человеком чрезвычайно деликатным, он никогда не говорил со мной на эту тему. Но ни за какие блага мира не пошла бы я против своих убеждений!
После приезда Генри и Дигби фортуна вроде бы повернулась к нам лицом. Выяснилось, что королевские драгоценности можно если не продать, то заложить: нашлись купцы, готовые дать нам под них крупную ссуду. Люди эти понимали, что если мы вовремя не выкупим драгоценностей, вернув долг с огромными процентами, то те, у кого окажутся эти сокровища, смогут вполне законно предъявить на них свои права.
Я никогда не относилась к людям, способным думать о последствиях своих поступков. В тот момент мне отчаянно нужны были деньги – и вот появилась возможность их получить. Оружие, солдаты, корабли… все это было для меня значительно важнее, чем драгоценности английских королей.
Кроме того, принц Оранский, публично заявивший, что не может помочь мне, в приватной беседе оказался не столь непреклонным. Он был очень горд своим родством с английским королевским домом и не хотел видеть, как Карл I теряет свой престол. По Северному морю незаметно заскользили корабли; добравшись до Англии, они тихо становились на якорь в устье Хамбера. Я с радостью поняла, что миссия моя наконец-то начала приносить свои плоды. Мне потребовалось больше времени, чем я рассчитывала, и все получилось не совсем так, как хотелось, но какое это имело значение, если мне все же удалось добиться успеха!
С какой радостью написала я об этом Карлу! Но какие бы новости ни сообщали мы друг другу, главное место в наших письмах занимали горячие признания в любви. Я с нежностью спрашивала мужа о том, как он себя чувствует, и умоляла его не беспокоиться обо мне. Мы делали общее дело! И он будет очень удивлен, узнав, сколь многого сумела я добиться. Не за горами то время, когда мы загоним этих отвратительных круглоголовых в темные норы. Пусть сидят там и трясутся от страха! И еще я писала мужу, как страстно хочется мне вернуться в Англию.
«В Голландии мне неуютно. Кажется, даже воздух здесь отличается от английского – того самого, который Вы так любите, ибо это воздух Вашей родины. Я же люблю его потому, что он дорог Вам. А здесь у меня болят глаза, и временами я не очень хорошо вижу. Думаю, это оттого, что я пролила слишком много слез, и теперь глазам моим нужен бальзам, которым могло бы стать созерцание Вашего лица. Смотреть на Вас – единственное удовольствие, которое осталось мне в этом мире. Ах, без Вас я не хотела бы задерживаться в нем ни на час».
Однажды в конце августа ко мне пришел Руперт. Он был ужасно взволнован.
– Король поднял свой штандарт в Ноттингеме. Я должен ехать и сражаться рядом с государем. Это война!
Итак, началось. Я знала, что когда-нибудь это случится, но тем не менее новость потрясла меня. Я должна была вернуться. Больше я не могла оставаться вдали от мужа. И я начала собираться в путь.
Прощание с Мэри было печальным. Бедная девочка горько плакала.
– Но ты же понимаешь, моя дорогая, – увещевала я ее, – что я должна вернуться к твоему отцу. Я оставляю тебя в твоей новой семье, среди милых и добрых людей, и надеюсь, что вы с принцем уже нежно любите друг друга. Когда все наши горести и беды уйдут в прошлое, вы с мужем навестите нас в Лондоне, да и мы сможем приехать к вам. И я еще буду наслаждаться прогулками по замечательным дворцовым паркам и садам Гааги. Здешние узорчатые стены, статуи и фонтаны просто изумительны, а прекрасный тронный зал почти так же великолепен, как у нас в Вестминстере. Ты скоро снова будешь с нами, дорогое мое дитя, так что не волнуйся. Молись за нас. Твой отец – самый лучший человек на свете, и нам даровано огромное счастье принадлежать к его семье. Никогда не забывай об этом!
