сидит неподвижно.
Давит в висках.
Желание, которое только пекло и мозолило под шерстяной тканью, перетекает в страх.
А страх в тишине.
Симон отпускает воротник.
Разглаживает Володины плечи ладонью, как хозяин, подправляющий принадлежащую ему вещь.
Отходит на шаг.
Демонстративно просматривается, опустив голову в сторону.
- Вот так, - шепчет, - теперь хорошо. Я даже готов тебя простить. Думал, я уже забыл?
А кто меня вычеркнул из штаба, напомнить?
Володя резко отодвигается.
Воздух обрывается как струна.
Руки поднимаются, но почти сразу опускаются – тело не слушается.
Плечи дрожат.
- Ну это удар, - хрипло. - Или порежь.
Ты любишь такое, Балерина. Давай. Нож в ящике.
Слова сыплются без сил. Володя и такое уже проходил. Кожей почувствовал этот шрам между шеей и плечом. Какой он специально ковырял, чтобы дольше не заживать. Чтобы остался.
Симон не двигается. Играет.
Смотрит несколько секунд, как на что-нибудь интересное.
Затем берет яблоко из тумбы.
Кусает. Медленно прожевывает. Глотает кусок.
Выдает:
- Не мечтай даже. Я тебя не буду трогать.
Ты же лицо Директории.
Должен быть хорошим, как песня.
Бумаги будешь подписывать. Своим шевченковым росчерком.
А я буду управлять.
Другим я не позволю. Только тебе, Гению.
Пауза.
Выбрасывает яблоко Володи на кровать.
Плечи Володи опускаются еще ниже.
Удара не будет. Крови тоже.
Хуже. Его оставляют целым. Проще, если бы болело.
Симон останавливается у двери.
Даже не оборачивается:
– Так лучше для всех. Я буду сверху. Собственно, как обычно.
Целый – означает доступный, контролируемый, маркированный. Не изуродован, не разорван, рукоположен в новую роль.
Володя чувствует, как под кожей что-то разворачивается. Стыд или облегчение, смешанное с горечью. Он садится повыше. Смотрит на руки. Один палец в чернилах.
На кровати листы лежат как свидетели: никаких изменений в мире не будет. Кроме того, что у него будет должность без власти.
Унижение, названное обязанностью и полномочиями.
За окном осенняя морось.
Симон останавливается у двери.
Из кармана вытаскивает ключ, нанизанный на средний палец.
Поворот головы через плечо – как привычка, не как прощание.
- Сделаешь все как надо -
тогда и будет тебе… счастье.
Пауза.
Взгляд скользит где-то выше плеча, как на пустое место за ним.
— А пока… готовь речь.
(Смеётся)
- А то вдруг не выберут.
(регит становится невыносимым).
Бросок головы - короткий, как знак "выполняй".
Дверь скрипит.
Володя не шелохнулся.
Фраза зависает в воздухе как приказ.
Как следует.
Счастье.
******
Дверь закрывается.
В комнате зависает тишина, только дождь стучит по крыше.
Воздух густой, неподвижный, как в закупоренной банке.
Володя стоит посреди мансарды.
Смотрит на кровать, на листы, на еще блестящие чернила.
Это те же речи, которые он писал сегодня утром — на собрание, на избрание, на новый этап.
Фразы о демократии, свободе, человеческом достоинстве.
Теперь они смотрятся смешно.
Всё уже решено.
Он лицо власти.
Которая и есть Симоном.
Пальцы берут верхний лист.
Избирательная речь.
Тонкий звук разрыва – как вдох.
Еще один.
Еще.
Чернила крошатся на пальцах.
Листы падают на пол, как перья из убитой птицы.
— Нахрен весь этот фарс…
Тишина растягивается.
Свет меркнет.
Руки зависают в воздухе, словно хотят что-то удержать, но уже поздно.
Комната опустеет.
Теперь она принадлежит не ему, а только что вышедшему.
И даже тишина дышит голосом Симона.
> ПРИМЕЧАНИЕ. Едва ли не единственный раз в своих строках В. Винниченко говорил правду.
"Избирали Директорию два человека".
Именно поэтому в его воспоминаниях никакой конкретики о ходе заседания нет. В отличие от "евангелий" от Шаповала и еще трое участников событий.
[*Правда этими 2 он определяет себя и Шаповала, но это уже творческое видение. Володя и так был предельно честен]
## #36. Дорога
ПРОЛОГ. ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО
1901 - 1902 р.
Владеет 20-22 года.
Киев.
1. ПРИЕЗД. МАЙ 1901
Железнодорожный вокзал
Темное, дождливое утро. Выходной. Пусто. Пара, дым из угля. Молчаливая серая стена станции. Несколько нищих.
Поезд "Херсон - Киев".
Скрежет. Щелчки. Скрип. Стоп. Искры.
Глухой выдох. Тишина.
Уездный город Елисаветград остался далеко. Володя надеялся, что навсегда. Впереди новая жизнь.
Кожаный чемодан с металлическими углами, начищенный до блеска. Рубашки, пиджак, тетради, книги, метрика из гимназии, рукопись неотправленного рассказа. Модные ботинки.
******
Елисаветград
— Слава Богу, Володя, ты забросил свое рисование…им-пре-си-о-низм. Тьфу. Произносить стыдно. Может быть, из моего сына еще будет нормальный мужчина. Освобожу одну квартиру возле Владимирской. Будешь жить рядом с Университетом. Выучишся на юриста. Найдешь женщину. Останешься в Киеве. Люди будут уважать.
Отец-буржуа уже прикидывал, какой из трех киевских домов — сейчас под сдачу — подготовить для единственного наследника.
Да, чтобы женщину вселить. А там детишки посыпятся, все как положено. И жить за ренту и гонорар. Не прервется род Кирилла Васильевича Винниченко.
Но Володя отказался.
Только общежитие. Ближе к "пролетариату".
Маман перед отъездом устроила праздник в своем отеле. Пустила слезу.
Столы с белыми скатертями, шампанское, музыка, сводные братья из всех ее браков. С дамами и детьми.
Подсунула своему мальчику "на дорожку" лучшую из своих девушек. Молочную, несколько месяцев от родов, в веснушках, из какого-то близкого села, еще не потерту клиентами. Без заразы.
Володя усмехнулся. Он едет не по плоти, а по смыслу. Это продается гораздо дороже. И покупается тяжелее. Но от шлюхи не отказался, чего доброго пропадать. Взял побыстрее.
В Киеве он будет от всех прятать, что является сыном рантье и отельерки. Напротив будет играть крестьянского сына.
******
Университет Св. Владимира. Юридический факультет
В общежитии пахнет латынью и чужими амбициями.
Ребята чешутся. О социализме, земле, национализме, что бы то ни значило.
Володя о другом. Станет звездой на литературном олимпе.
Время есть.
Девки его любят. Найдет какую-нибудь. Или у другого заберет. Сделает так, что любая забудет, как ее зовут. Володя умеет. Недаром С. научил его, что все начинается с постели.
Длительные отношения сейчас не для него. Женщины. Много. Разные. А в голове только С. Володя его даже не видел.
Уже в дверях впихнул в чемодан тот самый острый театральный корсет, подарок от С. Кровавые следы по телу каждый раз. Володя ширится. Каркас возвести все труднее.
Холодные перекрестные спицы иглами впиваются в бока. Как сядешь – нельзя дышать. Как станешь – нельзя затянуть шпагат между ног.
Как заводит эти нижние веревки за крючки, всегда кончает. На внутренней стороне бедер, поближе к паху, есть следы, однако их не заметно по темной растительности его южной кожи. Несколько раз Володя даже сдирал корки. Чтобы упоминание о С. осталось на нем. Чтобы проводить пальцем по уплотненной линии меток от того, кого он не видел.
Чувства от таких завершений в разы сильнее, чем с любой женщиной. Без С. жизнь не имеет смысла.
Недавно, весной, Володя узнал, что С. тоже социалист. Это перевернуло его мир. В письме была строчка:
"В одной партии будем. Итого. Когда-то".
В слове партии высилась буква Т. Как крест и обещание.
Но это такое. Было и важнее:
"Ты гений. Не обращай внимания, что Чикаленко не оценил твои строки. Заметит тело. Найди его. Сделай, что он хочет. ВСЕ. Слышишь? Это твоя жизнь."
От этого руководства у Володи заныло под коленями.
2. ИЗДАТЕЛЬ, МАЙ 1902
Чикаленко каждый раз заходит и спрашивает редактора:
— Ну что, нашёл нового Шевченко?
Редактор пожимает плечами. Глухо.
В этот раз в углу парень. Жмурится.
Темные
