– Расслабься! С чего бы ты сюда сам пришел, ты мне что, родственник?
Давно прошло то время, когда самоуверенные московские дамы, вроде этой, могли смутить его или вывести из себя. Теперь Георгий прекрасно представлял, как с ними разговаривать, что отвечать на их бесцеремонные вопросы, и эти женщины даже нравились ему своей резкой и точной язвительностью. Он уже и открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг у него за спиной раздался мужской голос:
– Не дразнила бы парня, Галка, все равно ты для него старая.
– Это я для тебя старая, Вадик: у старперов только на девочек встает, да и то не всегда, – моментально отреагировала Галка. – А для него я в самый раз.
Диалог получался содержательный. Георгий уже собрался отойти в сторонку, чтобы не мешать общению друзей, но все-таки успел разглядеть мужчину, который вызвал на себя Галкин словесный огонь. Внешность у него оказалась такая примечательная, что Георгию стало интересно: что же он ответит?
Собственно, ничего броского в его внешности не было. Обыкновенный мужчина лет пятидесяти – седоватый, суховатый, подтянутый. Необычным был только взгляд. Георгий видел такой взгляд всего однажды, когда ходил с Нинкой в зоопарк. Точно такие глаза – близко поставленные, светлые до пронзительности – были у волка. Георгий тогда еще подумал: почему считается, что волчий взгляд жестокий, злобный? Ему взгляд волка показался воплощением не злобы, а абсолютной загадки. Просто не было в человеческом языке такого слова, которое точно называло бы это холодное внимание, это спокойствие и эту недосягаемость.
И вот точно такой взгляд оказался у мужчины, которому нахамила художница Галка.
Мужчина отреагировал примерно так, как Георгий и ожидал:
– Бить тебя некому, Галина, – невозмутимо заметил он. – Всех мужиков распугала дурным своим язычком, еще удивляешься, что замуж не берут.
– Ничего я не удивляюсь! – хмыкнула она.
– Ну и правильно, удивляться нечему, – кивнул тот и, отвернувшись от нее, обратился к Георгию: – Вадимом меня зовут.
– А меня Георгием, – представился тот.
– Гюрги-Дюрги-Дюк, – кивнул Вадим и, заметив недоумение на лице собеседника, объяснил: – Это такой первоначальный вариант твоего имени был, в Византии, что ли. Тебя как друзья называют, Жорой, наверное? Ну вот, а можно – Дюк. Куришь?
– Курю, – кивнул Георгий.
– Ну, пойдем покурим. Вон там, на лавочке.
«Лавочка», на которую пригласил его Вадим, оказалась узким, жестким и длинным диваном из светлого дерева. Диван стоял на кривых, словно подломившихся, ножках, спинка его была вырезана в виде причудливой волны, а обивка была жемчужного цвета.
«Как Улина блузочка», – мимолетно подумал Георгий.
– Канапе в стиле Регентства, – сказал Вадим, садясь. – На таком мадам Рекамье возлежит на картине Давида, если помнишь. Понтовая девка Галка!
– Почему? – улыбнулся Георгий.
Картину Давида он не только не помнил, но и никогда не видел, а Вадим непонятно почему нравился ему все больше.
– Потому что на последние деньги в комиссионке когда-то купила. Вернее, на отсутствующие деньги, – объяснил тот. – Еще когда за ее куколками шоу-звезды в очередь не записывались. Полгода одной овсянкой на воде питалась, зато следующие полгода перед гостями хвасталась. А ты и правда как здесь оказался?
– А что, совсем не похоже, что меня сюда пригласить могли? – поинтересовался Георгий.
– Сюда кого хочешь могли пригласить, – усмехнулся Вадим. – И вообще, здесь не филиал Букингемского дворца, приглашений на гербовой бумаге никому не рассылают. Просто я тебя раньше в Галкиной тусовке не видел, а парень ты приметный. Предки не из древних римлян были? Уж больно профиль у тебя медальный.
– Да нет, вряд ли, – пожал плечами Георгий. – Дед по отцу вроде из терских казаков был, только я его никогда не видел, он еще до меня умер. А я из Таганрога сам.
– Как Чехов?
Георгий вздохнул. Интересно, сколько раз ему задавали этот вопрос? Вообще-то он ожидал от Вадима чего-нибудь более оригинального: слишком уж не вязался с любыми банальностями его загадочный взгляд.
За разговором Вадим достал из кармана трубку и принялся неторопливо набивать ее табаком. Только теперь Георгий понял, что за запах окружал его неожиданного знакомого – едва уловимый, но крепкий, приятный и мгновенно запоминающийся запах дорогого сибаритства.
– Я с девушкой пришел, – зачем-то сказал Георгий, хотя Вадим его об этом не спрашивал. – Вон с той, которая шарманку крутит.
Ули в этот момент и в самом деле крутила ручку шарманки, расписанной лубочными картинками, извлекая из нее жалобные, заунывные звуки. Ее глаза светились всегдашним веселым интересом.
– Да? – безразличным тоном сказал Вадим, бросив на Ули быстрый взгляд. – А в Москве чем занимаешься?
– Квартирами, – коротко ответил Георгий. – Маклер.
– Творческий вуз, наверное, бросил? – тем же мимолетным тоном поинтересовался Вадим. – И какой – Литинститут, ВГИК?
Как ни привык Георгий ничему не удивляться в сумасшедшей московской действительности, догадливость Вадима его обескуражила.
– У меня что, на лбу это написано? – пробормотал он.
– Почти, – засмеялся Вадим. – Взгляд у тебя такой, знаешь ли… Трудно представить, что ты маклером на свет родился.
– А почему, можете вы объяснить? – спросил Георгий.
Этот Вадим уже вызывал у него просто-таки жгучий интерес!
– Да что тут объяснять? – пожал плечами он. – У того, кто маклером родился или чем-нибудь в этом роде, во взгляде присутствует любовь к деньгам. А у тебя – к другим предметам и явлениям.
– Но у вас, по-моему, в глазах тоже алчность не сияет, – заметил Георгий. – А вот мне почему-то кажется, что вы бизнесмен. Ошибаюсь?
– Не ошибаешься, – улыбнулся Вадим. Улыбка у него была странная: не натянутая и не вымученная, но на улыбку совсем почему-то непохожая. Наверное, дело было в том, что, когда он улыбался, глаза у него оставались пронзительно-непроницаемыми. – Только учти, что лет мне не двадцать, а гораздо больше, поэтому взгляд у меня повыцвел и в нем вообще ничего уже не сияет.
Все, что он говорил, было исчерпывающе точно; Георгий ведь и сам сразу заметил запредельное спокойствие его волчьего взгляда. И про его отношение к деньгам Вадим угадал правильно, хотя и невозможно было представить, как ему это удалось.
Вообще-то Георгий и сам не понимал, как он относится к деньгам.
«Может, потому, что дались легко?» – думал он иногда.
Но, по его наблюдениям, легко давшиеся деньги порождали довольно стандартное к ним отношение: их обладатели сразу начинали заниматься гульбой и покупками. Конечно, каждый делал это в пределах своего воспитания, но, как правило, отдавался этому безудержно. Гульба шла до синих чертиков, с битьем посуды в «Национале», а покупки делались бессмысленные и в бессмысленности своей дико дорогие, вроде запонок за тысячу долларов или полуразрушенного замка в Провансе.
