Читаем без скачивания Бомарше - Ф Грандель

"По установленному распорядку жизни, связанному с неотложными делами, я никогда не обедаю вне дома. Но я буду иметь честь посетить Вас после обеда. Однако должен Вас предупредить, что если среди приглашенных случайно окажутся г-н Совиньи или г-н Дора, я не приеду. Вы слишком хорошо знаете свет, чтобы сводить меня с моими явными врагами".

Бомарше немедленно отправил посыльного к вспыльчивому Лагарпу. В своем письме он умолял его "приехать, чтобы в дружеской обстановке, среди людей, которые Вас уважают, забыть о пустяковых обидах, возникших, быть может, по недоразумению".

Лагарп передал посыльному в ответ следующие простые строчки: "Я решительно не могу добровольно оказаться в обществе этих двух господ, которых я презираю и как личностей и как авторов бездарных писаний. Один из них оскорбил меня непосредственно (в газете), другой же просто сумасшедший, невозможный в общении, бешеный тип, которого все избегают, потому что он всегда норовит подраться из-за своих стихов, а Вы сами понимаете, сударь, что это значит - драться из-за ничего".

И Лагарп заключает с божественным простодушием: "Как Вы видите, в том, в чем я их упрекаю, нет ничего от литературы".

И конечно же, Лагарп присутствовал на дружеском обеде.

У Мармонтеля, Седена и Дидро характеры были не лучше. Если что-либо обсуждали без них, они кричали, что это предательство. Когда же их приглашали на встречу за три месяца вперед, они в последнюю минуту придумывали какие-то обеды, на которых непременно должны присутствовать, либо неотложные свидания, один ссылался на преклонный возраст, второй на недомогание жены, а третий - на болезнь кучера. Когда их ловили на слове, они визжали как свиньи, которых режут. Тем не менее с помощью дипломатии и упорства Бомарше все же удалось 3 июля 1777 года созвать первые "генеральные штаты" драматургов. Двадцать три автора пили шампанское и кутили напропалую на улице Вьей дю Тампль, не разя при этом друг друга наповал. Это было истинное чудо. С тех пор их наследники регулярно собираются в особняке на улице Балю и распоряжаются целыми состояниями. Это следствие чуда. После обеда, в состоянии эйфории, чуть подвыпившие, двадцать три автора, размечтавшись о своей теперь уже вполне реальной двенадцатой доле, приступили к выборам четырех старшин. Значительным большинством голосов были избраны Бомарше, Совен, Седен и Мармонтель. Прежде чем приступить к голосованию, приняли решение, что старшины остаются на своем посту пожизненно. По окончании голосования несогласное меньшинство, подстрекаемое неизбранными кандидатами, попыталось было пересмотреть вопрос о несменяемости старшин под тем предлогом, что они могут своекорыстно использовать полученные ими привилегии. Вот тут Бомарше не на шутку рассердился, и меньшинству, удивленному его столь яростным отпором, пришлось умолкнуть. Но битва только начиналась. Сам Геркулес потерял бы в ней разум. По сравнению с театрами авгиевы конюшни были образцом чистоты и порядка. Бомарше победил. Постепенно. 13 января 1791 года, то есть пятнадцать лет спустя, после тысячи комичных процессов и не меньшего количества гротескных драм и в высшей степени нелепых ссор Национальная ассамблея по предложению Бомарше признала авторское право на литературные произведения и уничтожила непомерные привилегии актеров. После этого произошло еще несколько частных инцидентов, но революция свершилась. Утвержденные в своих правах, уверенные в том, что их отчуждение, как сказали бы в наше время, раз и навсегда преодолено благодаря усилиям и настойчивости одного Бомарше, писатели смогли наконец относиться свысока к своему благодетелю. Так - привожу здесь лишь один пример - нынешний почетный президент "Общества драматургов", глубина мысли которого всем известна, писал в 1954 году о творчестве своего знаменитого предшественника:

"В нем нет ни единого всплеска, который предвещал бы скорую болезнь века, ему чужда тревога за условия человеческого существования". Быть может, драматурги принадлежат к особой породе существ? Как это говорил Фигаро? "...букашки, мошки, комары, москиты"... Работники пера - это какие-то странные насекомые, кем бы они ни были: вшами, тараканами или роскошными бабочками.

Бомарше был вместе с Гюденом в Марселе, когда пришло сообщение, что Вольтер, король бабочек французского языка, умер 30 мая (1778 год). Гюден, которого, как вы помните, только что приняли в Провансальскую академию, имел таким образом случай и счастье первым воздать хвалу этому великому человеку. Известие о том, что духовенство отказалось похоронить останки своего чересчур знаменитого противника, в результате чего пришлось предать его тело земле в часовне, где не отправлялись богослужения, вызвало у обоих друзей равное негодование. Не надо забывать, что в 1778 году церковь в основном еще сохраняла свою власть и, в частности, составляла акты гражданского состояния, лишая всех, кого ей вздумается, права законным образом родиться или умереть. В гневе Бомарше и Гюден решили было отправиться в Париж, чтобы испросить у Морепа позволения похоронить прах автора "Генриады" у подножия памятника Беарнцу после торжественной церемонии, в которой духовенству было бы запрещено участвовать. Однако приближающееся начало процесса Бомарше с Лаблашем заставило его отказаться от этой великодушной, но безумной идеи. В самом деле, трудно себе представить, что Людовик XVI в угоду Бомарше согласился бы бросить такой вызов парижскому архиепископу. Но Бомарше в самом ближайшем будущем найдет способ, да еще какой, воздать должное Вольтеру. Я имею в виду не куплет из "Женитьбы" "...А Вольтер живет в веках", а то грандиозное начинание, ради которого он пожертвовал и своим состоянием, и своим покоем, а именно - издание полного собрания сочинений своего великого соратника и по перу и по часовому делу г-на де Вольтера.

Затея была не из простых. Две трети произведений Вольтера во Франции находились под запретом. Книготорговцы, которые разрешали себе продавать кое-какие его книги из-под полы, рисковали получить по суду большой срок тюремного заключения, как, впрочем, и те, кто, возвращаясь из-за границы, провозили в своем багаже отдельные томики Вольтера. Все захваченные книги тут же сжигали. Издать для любителей французской словесности сочинения, по большей части запрещенные, уже само по себе было вызовом. Не меньшим вызовом было намерение сразу напечатать восемьдесят или сто томов. К тому же права на опубликование этих книг находились в разных руках. И, наконец, последнее - издатель Панкук вознамерился заняться тем же, а у него было перед Бомарше два значительных преимущества. Во-первых, Панкук располагал всеми неизданными произведениями Вольтера, а во-вторых, его поддерживала русская императрица Екатерина, которая предложила ему и субсидию в несколько миллионов и свои типографии в Санкт-Петербурге. Опубликовать самого великого писателя Франции в далекой России означало во второй раз произнести над ним приговор. И опозорить Францию, Францию, которая еще при жизни писателя преклонила перед ним колени, продемонстрировав тем самым остроту противоречий внутри страны. Итак, Бомарше снова рассердился и кинулся к Морепа, человеку со скептическим и вместе с тем либеральным складом ума, "чтобы растолковать ему, каким позором было бы для Франции издание в России произведений писателя, вознесшего французскую литературу на вершину мировой славы". Фигаро, как мы уже видели и видим сейчас, был патриотом, он не обладал сердцем европейца, и удивляться тут нечему: во время своих непрерывных путешествий он узнал цену этому слову. Морепа, для которого, как и для Бомарше, Франция была Францией, а понятие "Европа" - глупостью, обещал ему помочь по мере возможности, но при условии, что все будет сделано под его, Бомарше, вывеской. Бомарше не сразу согласился на условия, поставленные первым министром. Он колебался. "Когда я вложу в это дело весь свой капитал, - сказал он, подумав, - духовенство пожалуется парламенту, издание будет приостановлено, издатель с наборщиками заклеймены и позор Франции станет еще более полным и ощутимым". Морепа в свою очередь подумал и обещал дать управлению почты секретный приказ, разрешающий ввоз и свободную пересылку по стране будущего полного собрания сочинений. Это было всего лишь устное обещание старого человека, который, правда, еще стоял у власти, но мог умереть со дня на день или быть отправленным на покой, однако Бомарше им удовлетворился. Для него обдумывать не означало отступать.

Ни один издатель никогда не обнаруживал такого пиетета перед издаваемым автором, как Бомарше. Для Вольтера Бомарше хотел непременно раздобыть и самый красивый шрифт, и самую лучшую бумагу, и самую роскошную кожу для переплетов. И, представьте, он добился всего этого. Восхитившись в Англии неким шрифтом, названным "Баскервиль", он купил несколько полных комплектов, и это стоило 50 000 франков. Что до бумаги, то он хотел такую, которая изготовлялась только в Голландии и только на самой знаменитой бумажной фабрике. Библиофилы знают, о чем идет речь, - от запаха и от прикосновения к некоторым голландским изданиям получаешь почти такое же наслаждение, как от чтения. Но поскольку голландцы оставляли эту бумагу для своих типографий, Бомарше отправил в Голландию - естественно, за свой счет - специалиста, способности которого успел оценить, с заданием научиться делать точно такую же бумагу. К этому времени он купил три типографии в Вогезах, во главе которых поставил того самого специалиста, которого отправлял в Голландию. Когда Бомарше чем-нибудь занимался, все делалось очень быстро. Однако самая трудная задача еще не была решена: нужно было найти помещение для издательства и типографии. Они должны были находиться вне Франции, но при этом как можно ближе к Парижу. Опытный коммерсант, Бомарше знал, как дорого стоит транспорт, и поскольку и речи не могло быть, чтобы экономить на качестве продукции, необходимо было снизить до минимума все накладные расходы. Прослышав, что маркграф Баденский был бы не прочь получить доход от старого и весьма внушительного форта Кель, Бомарше ухватился за этот случай и предложил арендовать форт. Маркграф согласился, но потом взял слово назад, вернее, высказал ряд требований, в том числе изъятие из издания всех пассажей, которые могут показаться оскорбительными для морали и нравов вообще, бога и маркграфов в частности, - Бомарше в тот же час ответил королевскому негоцианту весьма дерзким письмом, с высокомерием ставя его на место и угрожая устроить свою типографию в другом маркграфстве "на несколько шагов дальше", где ему предлагают "полную свободу, которой, само собой разумеется, общество, основанное на таких благородных принципах, никогда не будет злоупотреблять". То ли маркграф был толстокож, то ли карман у него был пуст, но, так или иначе, он безоговорочно сдал все свои позиции. "Вынужденный" внезапно освоить производство. бумаги, печатание, издательское дело", Бомарше очень скоро стал весьма сведущим в этих трех совершенно новых для него областях деятельности. Как всегда, он сумел окружить себя компетентными людьми, с которыми он к тому же поддерживал дружеские отношения. Чтобы руководить всей работой в Келе, он выбрал очень молодого человека, столь же честолюбивого, сколь и умного, но у которого скоро обнаружился существенный недостаток: он не умел ладить с людьми. Видимо, очень застенчивый, Летелье изображал деспота и хотел держать типографщиков в ежовых рукавицах. А у них уже тогда были те качества, которые мы знаем за ними сегодня и которые ставят их очень высоко в рабочей иерархии, а именно приверженность к своему делу, куда более высокий, чем обычно, интеллектуальный уровень и очень сильная любовь к свободе. Они скоро вошли в, конфликт с молодым диктатором. Бомарше пришлось вмешаться. С удивительным терпением посылал он ему послание за посланием, и постепенно Бомарше удалось изменить властную натуру молодого человека, сделать его более гибким. Он нашел доводы и слова, которые Летелье смог услышать. Так, в конце одного из своих писем Бомарше без зазрения совести играл на честолюбии и даже тщеславии юноши, сравнивая его с влиятельным государственным деятелем: