— Сбрось эти тряпки.
Я возразила:
— Это не тряпки.
И он сказал, стаскивая платье с меня:
— Кэрол, Кэрол, я одену тебя, как королеву, ведь ты должна одеваться только так, неужели ты это не поняла? Почему ты собираешься продать себя этой вшивой «Эйрлайнз», чтобы стать прославленной официанткой, если ты можешь жить, как королева? Иисус, я без ума от тебя, все эти недели день и ночь, ночь и день твой живой образ стоял передо мной, ты была со мной постоянно. О, Иисус, я без ума от тебя, я дам тебе солнце и луну, и звезды, и все, чего ты только пожелаешь. Ты так непорочна, Иисус, ты так чиста, я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной. И эти глаза, о, Иисус, эти вечно любимые, милые, спокойные глаза, я мечтаю о них.
Итак, я снова была там, откуда начала. Томпсон со спокойными глазами. С той разницей, однако, что я была погибшей. С самого начала я была права в отношении этого человека. Он упустил свое призвание. Он мог бы стать всемирно известным хирургом, он мог бы быть легендой на Парк-авеню. Он едва коснулся меня своими нежными руками, а уже постепенно и незаметно затронул и пробудил каждый нерв, глубоко спрятанные женские нервы, нервы, которые спят большую часть жизни, но могут вызвать сумасшедший взрыв в неожиданный момент. Он шептал мне, он целовал меня, и я была совершенно погибшей. Это было невероятно утонченно и почти убило меня — едва касаясь меня и приводя в содрогание самые глубокие нервные струны, едва касаясь меня своими искусными пальмами, он заставлял все мое тело испытывать непрекращающуюся муку, пока тысячи голосов во мне не стали взывать к освобождению, к избавлению, которое только он один мог мне дать. Он был очень коварен, очень настойчив, он продвигался все дальше и дальше, целуя меня, шепча мне и отыскивая самые тайные нервные точки, пока я уже не могла и секунды выдержать без него. Мое тело не могло больше жить без него, но мой мозг, что очень любопытно, был смертельно напуган им, и я закричала: «Нет! Нет! Нет!», как будто я хотела, чтобы он ушел от меня, и в то же самое время я продолжала удерживать его изо всех моих сил, страшась, что он уйдет. Меня охватила дрожь, как если бы пришла моя смертельная минута и я не могла держать его достаточно крепко; и тогда все превратилось в сплошное сумасшествие, и он засмеялся, и задохнулся, стремясь сказать что-то, а затем мы отодвинулись друг от друга, он в свою темноту, а я в свою.
Какое-то время это походило на лежание на поверхности горячего моря, с черным солнцем над головой и звучанием удаляющегося пения, страшного, кошмарного. Затем всё чувства начали утихать, и я увидела огромную вазу, наполненную цветами рядом с собой; я увидела торжественный черный рояль «Стейнвей», пристально смотрела на него, ожидая, что сейчас раздастся музыка; я увидела белый потолок, взирающий на меня, как я глядела на него; я увидела белый пушистый ковер на полу, увидела все эти реальные вещи, но они были не вполне реальными, они обладали каким-то новым, специфическим свойством реальности, как если бы они только сейчас обрели существование. И когда волнение моего тела прекратилось, когда мое сердце стало биться медленнее, он вновь повернулся ко мне.
Боже, он был ненасытным. Но самым ужасным было то, что теперь, когда он добился меня, я стала такой же ненасытной. Мой мозг восставал против него, но дьявол внутри меня жаждал его, наслаждался первым страстным содроганием, жаждал и кричал, требуя все больше и больше. Я пронзительно кричала ему «нет!» сотню раз, я царапала кожу на его спине, а он смеялся. Он был охвачен такой страстью, что я думала, он растерзает меня на части, он был груб и резок, и неосторожен со мной, и я не могла остановить его. Я была бессильна и совершенно в его власти в эти моменты нарастающих спазмов агонии и экстаза; и я думала, что это будет продолжаться вечно. Но, наконец, он разразился смехом и откатился в сторону.
Несколько мгновений спустя он сполз с дивана и оставил меня. Я не видела, как он ушел. Я только почувствовала неясные движения и колебания дивана. В конце концов я села, сжала руками голову, волосы упали мне на лицо, и я спрашивала себя, что произошло с и что стало со мной. Святая макрель, думала я, счастье что я трезва, — Бог знает, что произошло бы, будь я пьяной.
Затем, спустя несколько минут, я увидела его — казалось, несколько миль разделяет нас в этой огромной комнате, — возвращающегося с подносом. Он весь состоял из костей и углов, как недостроенный корабль в сухом доке; и когда сел рядом со мной, довольно улыбался. Что за странные вещи происходят в этом мире — он возвратился с двумя огромными чашами с кукурузными хлопьями, бутылкой шампанского и двумя бокалами; одну из чаш с корнфлексом он поставил мне на колени.
Я сказала:
— Что это, Н. Б.?
— Давай, возлюбленная. Поешь. Это полезно для тебя.
— Но, мой Бог, сейчас не время для завтрака, не так ли?
— Не задавай много вопросов. Ешь. — Он налил шампанское. — Ты знаешь, где я получил этот совет?
— Какой совет?
— Дурочка, совет насчет корнфлекса.
— В стойлах скаковых лошадей?
Он расхохотался, как будто я сказала что-то невероятно забавное. Затем почти шепотом он мне сообщил эту тайну.
Век живи, век учись. Я удивилась:
— Это правда?
— Да, сэр. И ты знаешь что? Я даже начал напевать в полусне.
Кукурузные хлопья. Годами я поглощала их и не заметила никакого особого эффекта, но они определенно работали на Н. Б. Почти сразу же, как он закончил свою чашу, он снова бросился в порыве любовной страсти в третий раз ко мне, но я оттолкнула его. Каждый нерв в моем бедном измученном старом теле находился в состоянии комы, и хорошего — понемногу. Я сказала:
— Н. Б., мне необходимо возвратиться в отель. Пожалуйста.
— Ты не вернешься в отель. Ты останешься здесь.
— Нет, это невозможно, — возразила я.
— Забудь эту дурацкую авиакомпанию. Ты останешься здесь с этой ночи.
— Нет, — сказала я. — Извини. Я не могу.
Он схватил мои руки:
— Послушай. Я сказал тебе, не так ли? Я одену тебя как королеву, я дам тебе все, чего ты пожелаешь…
— Это совершенно невозможно Н. Б.
— Почему?
— Просто невозможно. Где ванная комната? Я должна одеться и уйти.
— Кэрол, послушай меня. Только послушай… — Тут он остановился и нахмурился. — О'кей. О'кей. Ванная комната там, налево.
Это была великолепная ванная комната, все черное и белое. Стены были покрыты гравюрами Пиранези, воспроизводящими руины Рима. Эти гравюры были защищены слоем прозрачной глазури. Трудно было придумать что-нибудь менее подходящее. Пиранези я могла применить ко всему Новому Свету, руины Гринича в Коннектикуте. Внезапно я почувствовала себя умершей. Я почувствовала, будто меня изнасиловал гусеничный трактор.
