и олова, клочья палубного покрытия, одна роговая пуговица и корпус зажигалки.
А также – выгнутая и закопченная табличка сертификата с верфи, еще с треугольными заклепками по углам. На каждом модуле корабля устанавливают такие таблички после ремонта; иногда страховщик еще требует инспекции производителя.
Пассажир протер потемневший металл голубой перчаткой.
LUNAR CRAFTS & WORKSHOPS, GRUBER & CO., 2049
LLOYD'S REGISTER GROUP, LONDON
PROPERTY OF MIZUMI ENTERPRISES, GENEVA, SWITZERLAND
HERMAPOLIS II, HLN LUNAR INDUSTRIES, 2011
CSS BEOWULF[194]
В моих наушниках запищал кислородный таймер.
С помощью трубы из куска сервомеханизма зияющей настежь переборки мы подцепили и вырвали табличку из кляксы замороженной изоляции.
Снова столпившись внутри «жемчужины», мы вертели ее в неуклюжих руках, будто волшебное зеркальце.
– (шум) Его так и не нашли.
– (шум) Как раз мы и нашли.
– (шум) Сюда прилетают. И никто не сообщил.
– (шум) Вы бы сообщили?
– (шум) (шум) (шум)
– (шум) Что тут произошло?
Солнце спряталось за броню, стрелка излучения ушла из красного поля, и мы вошли в потроха «Беовульфа».
В тишине, заполненной монотонным шумом нашего дыхания, под размеренное тиканье счетчика излучения. Отскок, шаг, отскок, но не спеша, осторожно, зависая, словно в балете, между стальными пластинами, совершая длинные плавные перелеты по дуге, замедлившись вместе с остальной Вселенной. Темнота холодного вакуума представляет собой плотную как молоко среду – именно отсюда этот молчаливо-сонный темп, из-за черного молока. И только три светящихся кинжала вонзаются вперед по вектору движения; мы видим лишь то, что выскребут их дрожащие острия из-под чернильной завесы, даже не сами клинки во всю их длину, не снопы света.
Мы вошли в коридор на палубе сразу над той, где села капсула; выбрали этот путь, поскольку именно тут глубже всего доставал прожектор. Радист начал записывать маршрут в закрепленном на руке блокноте – во-первых, чтобы не заблудиться на обратном пути, а во-вторых, чтобы не потерять ориентацию по отношению к оси вращения остова корабля и противосолнечной защиты. Пассажир взял с собой также люминесцентный маркер и при каждом повороте отмечал им стены.
А свернули мы уже через двенадцать метров. Это были коридоры промышленного модуля – мы узнали их по ширине переборок и фабричным штампам над запертыми дверями. Все было покрыто легким налетом копоти и чем-то вроде графитовой пыли. Мы подсвечивали с боков, пока Пассажир протирал металл перчаткой. Появились порядковые номера, эмблема производителя и энергетические спецификации. Радист нажал кнопку и дернул аварийный рычаг, но дверь даже не дрогнула. Он обвел лучом фонаря коридор вокруг. Под потолком у следующего поворота парил труп семирукого автомата, паук-канделябр. У стыка стен тянулись пучки силовых кабелей толщиной с мужское бедро, тераджоулевый канал прямо из реактора.
– (шум) Он ходил на инженерном дежурстве.
– Знаешь, что это?
– (шум) Техногатор.
В свои последние дни «Беовульф» явно совершал рейсы как вспомогательная единица лунного инженерного корпуса. Мы находились в модуле робототехники и кибернетики класса Альфа-плюс, то есть предназначенном не столько для выполнения заранее заданных работ, сколько для производства средств для их выполнения – в космосе может случиться любое количество катастроф, все мы тут живем в искусственной среде, существование которой поддерживается машинами, и невозможно предвидеть, какой тип автоматов или интеллектронных систем окажется необходим в той или иной ситуации, нельзя также все их складировать на месте или транспортировать в случае потребности через всю Солнечную систему. Техногатор же способен за несколько часов сконструировать автоматику, способную справиться с любой проблемой, лишь бы в его распоряжении имелись материалы и энергия.
Радист записывал номера закрытых производственных ниш. Я не спрашивал, зачем они ему.
Коридор становился все более захламленным, нам все чаще приходилось отпихивать от себя куски оборудования, обломки механизмов, все более крупную метеорную пыль. Мы уже двигались гуськом – шедший впереди закреплял фонарь на шлеме и, освободив руки, раздвигал завесы мусора. Однажды вытолкнутые из левитационного оцепенения, они затем отскакивали от стен, налетали на очередные предметы, кружили, в зависимости от массы, в медленном балете или будто разъяренные слепни; их не тормозил воздух, не тормозила гравитация. Оказавшись в арьергарде, я развернулся на сто восемьдесят градусов и посмотрел назад. Весь коридор за нами кружился и пульсировал, будто содрогающийся от перистальтики кишечник. Мы влезали во внутренности мертвого организма, который, однако, после нас оживал мертвячьей, полутрупной жизнью. Свет фонарей на скафандрах прыгал по носящейся повсюду могильной шрапнели.
Вскоре она стала еще гуще. Мы добрались до перекрестка. В коридоре справа свет увязал во мраке на расстоянии в пару метров – там висели метеоритные обломки величиной с кулаки и головы, куски угольной и железоникелевой породы, пористого реголита, энстатитовых хондритов.
– Нам не протиснуться.
– (шум) Как это все тут оказалось?
Часть обломков вплыла в главный коридор, нам приходилось отпихивать камни с многокилограммовой массой и еще следить, куда они потом улетают, рикошетом рассыпались в замедленном темпе, будто бильярдные шары. Двигавшийся впереди Радист, тяжело дыша, предупредил об исключительно тяжелой преграде, которую он только что оттолкнул, и лишь направив на нее два фонаря, мы увидели, что, медленно вращаясь, пролетает над нашими головами, на миг вырванное из черного молока: труп человека в разодранном надвое комбинезоне. Радист оттолкнулся плечом от стены, развернулся вокруг сломанной балки, передал импульс банке со смазкой и уперся пятками в потолок.
Мы зависли вокруг, нервно облизывая его языками света.
– (шум) (шум)
У него отсутствовала левая половина головы. Разрез наверняка был сделан лазером – осталась ровная плоскость от макушки черепа до кости ключицы, extremitas sternalis[195] и manubrium sterni[196]. Оттуда произрастал раскидистый куст кремниевых и медных схем, ниобиево-танталовых диодов, вакуумных ламп, длинных резисторов на оловянных жилах, в клочьях порванной изоляции и загустевшего тавота. Из corpus callosum[197] торчал вкрученный вертикально в обледеневшую мозговую ткань считыватель ферромагнитной ленты.
– (шум) Доктор?
Я осторожно раздвинул материю комбинезона. На белой майке следов крови не обнаружилось. Мужчина застыл с раскинутыми, будто для полета, руками, подогнув ноги. Правый его глаз – ледяной рубин – с маниакальным напряжением таращился в бесконечность между локтем Пассажира и коленом Радиста. Прежде чем он замерз, в глазном яблоке лопнули все кровеносные сосуды. Правая половина рта застыла в полукрике, показывая половину языка. Слева ему соответствовала половинка перфокарты. Я вырвал ее из этого кустарника обезумевшей электроники. Код на краю описывал элемент некоей техногаторской процедуры. Я передал карту Радисту. Тот записал код и спрятал ее в карман скафандра.
Вспомнив про карманы в комбинезоне трупа, я обшарил их, но не нашел ничего, кроме карандаша,
