Читаем без скачивания Шёл четвёртый день войны - Филипп Станиславский

Отсекая эту толпу от перелеске, где остановились на опушке бронеавтомобили, широким крюком заходили танки. Вот поэтому-то и не стреляли артиллеристы бронеавтомобилей, что на них надвигалась большая опасность. Против бронебойного снаряда в девяносто миллиметров тонкая броня БА-10 не защита, а танки бьют с коротких остановок и уже с десяток костров пылает на опушке. Но хода бронеавтомобиля назад нет ...

К толпе красноармейцев подошел еще один танк. Остановился. Стих двигатель. Открылся люк на башне и даже к мотопихотинцив донеслось зычно, властное: "Внимание!" И владелец командирского голоса приказал красноармейцам сдаваться. Дальнейшее сопротивление бессмысленный ... бесполезные жертвы. гарантируем жизнь ...

В ответ - треск пулеметов и автоматических винтовок, вспышки взрывов от гранат на башне, на жалюзи, круг гусениц. Танк взревел и, так же, как и подожжен, ринулся через самую гущу толпы.

Дики животные крики, стоны, вопли и шум ...

Вокруг направляющих катков танка мотается то шерстисте, красное. Командир роты отвел глаза. Подобные картины поучительные, когда их видишь впервые, но ему еще в Испании приходилось видеть и не такое. Видел, как гладят танки окопы, не раз самого гладили ... но такого месива из земли, стерни и раздавленных человеческих тел видеть не приходилось.

Танк по ту сторону толпы развернулся и снова открылся люк башни и тот же властный голос снова предложил или приказал сдаваться. В толпе шум, крики, стрельба ...

- Наверное, самодура командира или комиссара прикончили, запрещавший сдаваться. - Высказал предположение радист. Ляда становится вертикально и из-за нее поднимается голова в черном шлемофон. Танкист то кричит присмирели и оробевшим красноармейцам. - Смельчак. Не боится среди хищников ...

- Хищники там не все. - Говорит командиры роты. - Скорее бараны, которым постоянно внушают, что они львы. И что им предстоит царствовать в мире. А настоящих, видимо, они уже сами прикончили ...

Танкист машет рукой в одно и другую сторону. Толпа зашумел, поднялся целый лес рук и прямо на землю полетели пулеметы, винтовки, карабины, сумки с патронами, гранаты ... И в тот же миг над окруженными вспухают белые облачка взрывов. Сердито фуркочуть осколки, долетая даже до позиций мотопихотинцив. Толпа снова загудел, красноармейцы падают на землю. А тучек все больше и больше, уже в глазах рябит от серо-оливковых неподвижных фигурок, которые разбросаны по золотистой стерни поля. Несколько танков, стоящих на опушке, развернули стволы орудий в сторону, откуда ведет огонь батарея, бьют залпами и тучек становится меньше. Толпа пленных поспешно катится к позициям мотопихотинцив, бегут с высоко поднятыми вверх руками - мол, мы безоружны, не стреляйте. Никто и не стреляет. Без команды бойцы выскакивают из бронетранспортеров, бегут вниз собирать пленных. Молодежи, испуганные лица, но встречаются и пожилые дядьки, худые, с высушенными голодом скуластым лицом, крупными маслакуватимы руками. Откуда такие и взялись ...

Танки, которые вели огонь по опушке, трогаются дальше и через несколько минут прекращают свое бормотание станковые "максимы", за ними смолкают полковые сімдесятишестиміліметрівки и минометы ...

Просторный двор хутора, где расположился штаб бригады, заполненное пленными так, что не потовпитися.

- А к черту же их набралось! - Радист выдвигается из люка и удивленно смотрит на толпу. - Их же раз в пять-семь больше, чем нас. Что мы с ними делать?

- Не знаю. - Командир роты пожимает плечами. Его тоже беспокоит такое количество красноармейцев. Он и на йоту не доверял этим "красным". - Приказ полковника - брать как можно больше пленных и трофеев.

Капитан смотрит на пленных волком - два взвода пришлось выделить на охрану этой толпы, а командир бригады из батальона и его роты задача не снимал. А что это один взвод - остаток его роты - сможет сделать, если сейчас бой случится? Вот он и злится. Да и доверия к "красных", даже пленных, нет у капитана никакой. Как и в его бойцов, кстати.

За четверть часа начинают прибывать грузовики с подразделениями Национальной гвардии - они выполняют задачи полевой жандармерии - и командир роты вздыхает спокойно. Избавились, наконец, мороки!

***

Салон вертолета мелко вибрировал и все в нем дрожало мелкой дрожью. Но генерал Малиновский не любил вертолеты не через эту неприятную дрожь. Когда-то давно, еще до событий в Испании, он стал свидетелем аварии одного из первых образцов нового авиационного чуда. Вот с того времени и не чувствовал до сих летающих ветряков особого доверия. А в последние дни пришлось передвигаться только на этом виде транспорта, то и находился в состоянии постоянного, непонятно от чего, недовольство. И душил его в себе ...

Рабочий день генерала, если можно так сказать, начался рано, в четыре часа утра и продолжался более пятнадцати часов, но дел оставалось еще много. Он уже побывал в двух корпусах, которые закончили формирование и сейчас спешно выдвигались в район прорыва, замыкая кольцо окружения советских войск. Но главной заботой в этот момент находились танковые соединения - корпус Рыбалко и бригада Черняховского, которые соединились полчаса назад в районе северо-западнее Рыльска.

Хотя в салоне Малиновский был не один - вместе с оперативной группой своего штаба он наведывался то в одно соединение, то в другое, - но когда ему остро, ну, просто, край как, хотелось побыть одному, без людей, он видсторонювався от всего и сидел, недоступный ни для кого. Впрочем, хоть и хотел побыть один, но чувствовал свои многотысячные войска - войска генерала Малиновского! - Которые сейчас ведут тяжелые бои на всем двохсоткилометровому фронте армейской группы. Однако, нет, поправил он себя, уже не армейской группы - армии. С сегодняшнего утра его армейская группа становилась нормальным военным объединением.

Он себя так иногда называл - "генерал Малиновский", потому что был гордым и честолюбивым, и в этом не было ничего плохого: военный не может не быть честолюбивым. Другое дело, что у военного человека честолюбие должно подкрепляться еще и умением воевать и воевать хорошо, иначе - перекос! Он был уверен, что сможет победоносно командовать своей армией. Ибо, если бы такой уверенности у него не было - не стал бы командиром. И бойцы не выбрали бы его командовать, не доверили ему свою жизнь и судьбу. Потому что война не принимает тех, кто колеблется, сомневается, неуверен в себе. А уверенность в своих решениях, властность, воля, полководческий талант - составляющие победы. Победы войск, которыми командуешь.

За овальным стеклом иллюминатора - сумерки. Летать приходится ночью, днем советские истребители запросто могут сбить этот летающий ветряк, опять с недовольством подумал Родион Яковлевич о вертолет. Потому летать ему приходится вблизи линии фронта, а то и за ней, как вот этот раз. Потому что сейчас Малиновский вместе с оперативной группой штаба армии летел в 28-м танковую бригаду полковника Черняховского. Танкисты доложили, что в восемнадцать часов они соединились с танковым корпусом генерала Рыбалко, замкнув, таким образом в окружение две "красные" армии. И он чувствовал беспокойство за этого, шутка, что ли - почти четверть миллиона советских войск оказались в окружении, два десятка дивизий, сотни танков, пушек ...

Не подавиться бы таким куском!

Но успокаивает то, что уже спешат закрыть внешний и внутренний фронт окружения четыре территориальные дивизии, видмобилизувалися за эти неполные четыре дня, что идет эта война. Да еще авиация до завтрашнего утра закроет минными полями все промежутки, где не успеют окопаться пехотинцы. А тем временем нужно будет вывести корпус Рыбалко и бригаду Черняховского во второй эшелон, чтобы был под рукой крепкий кулак на случай попыток советских "маршàлив" деблокировать окруженные войска. Родион Яковлевич поймал себя на мысли, что уже думает о следующих своих действиях, о завтрашнем и послезавтрашний день войны.

Малиновский прищуренными глазами смотрел в темное стекло и думал о том, что его армия выбила советских захватчиков с захваченной ими украинской земли и вскоре будет воевать уже на вражеской территории. Вот так повернулась судьба. Что воевать с "красными" придется, он знал. Еще со времен гражданской войны в России. Вроде недавно был двадцатый год, короткая война Украины с РСФСР [87], когда он, тогда красный командир, попал в плен к гетманских войск. Но судьба была к нему милостива, он не стал палачом для своей Родины, как, например, другие выходцы, бывшие украинский, так называл мысленно Родион Яковлевич тех, кто теперь верой и правдой служил коммунистам. Так же повезло и Семен Константинович Тимошенко, попавший под Конотопом в плен. Вот в этих самых местах, где снова идут бои.