блоковские Двенадцать.
Из прозаических произведений Григорьева наиболее
замечательны и лучше всего читаются Мои литературные и
нравственные скитальчества. Их можно назвать культурной
автобиографией. Это не история его души, но история его жизни в
связи с культурной средой, породившей его, и с культурной жизнью
нации в его молодые годы. В первых главах описывается старый и
мрачный родительский дом, отец и мать, слуги, окружавшие их,
словом, атмосфера старого Замоскворечья. Потом, в школе и в
университете, начинаются литературные и нравственные
скитальчества на фоне всей литературной и культурной жизни его
поколения. Григорьев необыкновенно остро чувствовал движение
истории, и никто не способен так, как он, передать запах и вкус
эпохи. Это в своем роде единственная книга; с ней может сравниться
разве что книга Герцена Былое и думы, совсем другая по тону, но
обладающая такой же силой исторической интуиции.
Как критик Григорьев запомнился больше всего своей теорией
«органической критики», согласно которой литература и искусство
должны органически вырастать из национальной почвы (отсюда и
название «почвенники», которое получили его последователи).
Органические черты Григорьев находит у Пушкина, культу которого
он много способствовал, и у своего современника Островского, чьим
пропагандистом он с гордостью себя считал. Григорьев любил все
русское просто потому, что оно русское, независимо от других
соображений. «Органичная» русскость была для него абсолютной
ценностью. Но в определении того, что он считал особенностями
русского человека, он был последователем славянофилов. По его
мнению, отличительной чертой русского характера является
кротость, в отличие от хищности европейца. Он надеялся, что
новым словом, которое скажет Россия, будет создание «кроткого
типа», первое воплощение которого он увидел в пушкинском Белкине
и лермонтовском Максим Максимыче. Он не дожил до появления
Идиота Достоевского, которого он, возможно, счел бы его
окончательным выражением.
Однако «хищный тип», воплощенный в Лермонтове (и его
Печорине), а больше всего в Байроне, был для Григорьева неотразимо
притягателен. Собственно говоря, ничто романтическое не было ему
чуждо, и при всей его любви к классически уравновешенным гениям
Пушкина и Островского, влекло его к самым буйным романтикам и к
самым возвышенным идеалистам. Байрон, Виктор Гюго и Шиллер
были его любимцами. Он восхищался Карлейлем, Эмерсоном и
Мишле. К Мишле он особенно близок. Может быть, самое ценное в
критических теориях Григорьева – его интуитивное постижение
жизни как органического, сложного, самообусловленного единства,
очень напоминает великого французского историка. Конечно, он в
подметки не годится Мишле как художник слова – писания
Григорьева это более или менее непричесанный и неряшливый
журнализм, где вспышки гения и интуиции подавляются
разросшимся бурьяном многословия. Только в Литературных и
нравственных скитальчествах и в Парадоксах органической критики
он достигает некоторой адекватности выражения. Последняя статья
была написана по предложению Достоевского дать точную
формулировку своего Weltanschauung (мировоззрения). Там есть
слова, выражающие суть его понимания жизни: «Для меня «жизнь»
есть действительно нечто таинственное, то есть потому
таинственное, что она есть нечто неисчерпаемое, «бездна,
поглощающая всякий конечный разум», по выражению одной старой
мистической книги, – необъятная ширь, в которой нередко исчезает,
как волна в океане, логический вывод какой бы то ни было умной
головы, – нечто даже ироническое, а вместе с тем полное любви в
своей глубокой иронии, изводящее из себя миры за мирами...». Это
дало повод современным критикам назвать Григорьева
предшественником Бергсона, и не приходится сомневаться в
духовном сродстве русского богемного поэта с французским
профессором. Кроме того, это еще одно звено, связывающее
Григорьева с Герценом (перед которым Григорьев преклонялся), ибо
Герцена тоже называли русским бергсонианцем до Бергсона.
3. ГЕРЦЕН
Александр Иванович Герцен родился в Москве в 1812 году. Он
был незаконным сыном И. А. Яковлева (приобретшего некоторую
известность в год рождения сына, потому что он чуть ли не
единственный из дворян оставался в Москве во время французской
оккупации и согласился отвезти послание Наполеона Александру I) и
молодой немки. Несмотря на незаконность своего рождения, Герцен
рос во всех отношениях как законный сын богатого аристократа. Он
получил обычное, французское и непрактичное, образование и был
гораздо менее declassе (деклассированным), чем Тургенев или
Некрасов. Очень рано началась дружба с Огаревым, продолжавшаяся
всю жизнь. На мальчиков произвело сильное впечатление восстание
декабристов, и они дали обет довести до конца дело побежденных
мятежников. В университете (Герцен учился там в начале тридцатых
годов) друзья стали центром кружка, где увлекались политическими
идеями и социализмом. В 1834 г. члены кружка были арестованы, а
Герцен был сослан в провинцию, не как заключенный, а как
государственный чиновник. Отслужив семь лет в Вятке, он был
переведен во Владимир, откуда было легко тайно ездить в Москву.
Он ездил туда, чтобы повидаться со своей кузиной Натальей,
которую любил с детства и с которой все эти годы они
переписывались, – эта переписка весьма примечательна. Семья их
романа не одобряла и не позволяла Наталье выйти замуж за кузена,
но Герцен похитил ее, и они обвенчались тайно. Их роман
восхитительно описан в Былом и думах. В 1840 г. Герцену было
разрешено возвратиться в Москву, и он сразу же стал видной
фигурой в умственной жизни столицы. Он имел решительное влияние
на Белинского, и именно союз этих двоих придал русскому
западничеству его окончательную форму. Герцен стал его главным
проповедником в московских салонах, он как оратор и оппонент
уступал только непобедимому Хомякову. Он начинал приобретать имя
в литературе, публикуя (под псевдонимом «Искандер») статьи о
прогрессе и естественных науках, которые были первым симптомом
общего поворота русской мысли от романтического идеализма к
научному позитивизму. В 1846–1847 гг. он стал публиковать и
беллетристические произведения, в том числе роман Кто виноват?
В 1847 г., после смерти отца, он стал обладателем большого
состояния. Не без труда ему удалось получить заграничный паспорт и
уехать из России в Париж. Из Парижа он послал Некрасову для
Современника четыре примечательных Письма с авеню Мариньи, в
которых на глазах у цензуры открыто провозглашались
социалистические идеи. Вскоре после приезда Герцена в Париж там
разразилась февральская революция. Он приветствовал ее с
нескрываемым восторгом, таким образом лишившись возможности
возвратиться в Россию. Отныне он полностью солидаризировался с
европейским революционным движением. Высланный из Франции
после победы Кавеньяка, он уехал в Рим, а после провала Рим ской
революции – в Швейцарию, где стал швейцарским гражданином,
потом в Ниццу и наконец в Англию. Поражение революции глубоко
ранило Герцена. Под влиянием этого были написаны эссе и диалоги
С того берега (сначала опубликованные по-немецки – Vom andern
Ufer) – его шедевр и главная заявка на бессмертие. Подавленное
состояние духа после неудачи революции еще усилилось под
