Читаем без скачивания Тонкая красная линия - Джеймс Джонс

Помимо сообщения о смене в письме также говорилось о том, что завтра прямо на передовой командир дивизии будет проводить инспекторский смотр. Поэтому-то смена и планируется только к вечеру. Толл рассчитывал, что это сообщение тоже вызовет соответствующую реакцию, только иного рода — скорее всего, сетования и выкрики неудовольствия. И в этом отношении он тоже не ошибся. Так что после всего этого он мог с полным основанием польстить себе в том, что все же разбирается в людях и знает наперед их настроения. Он оказался прав и в том, что выкрики одобрения в связи с решением об отводе батальона на отдых звучали гораздо громче, нежели неодобрительные возгласы по поводу утреннего смотра.

Смотр начался в половине одиннадцатого утра. Задержка произошла по той причине, что командир дивизии решил сперва прогуляться вместе со своими штабными по району боя. Это не помешало дивизионному пресс-офицеру заявиться в расположение батальона чуть ли не с рассветом, и он сразу же принялся ходить от одной позиции к другой, проверяя, уточняя и определяя заранее точки, откуда будет проводиться киносъемка, а заодно и вынюхивая, что не так. Это был здоровенный майор, довольно жуликоватого типа, играющий роль этакого рубахи-парня. В конце концов он все-таки отыскал то, что ему было нужно, — рядового Трейна, заику, того самого, что помогал Файфу, когда того ранило в голову осколком мины.

За два дня боев американские солдаты захватили у японцев помимо прочих трофеев несколько «самурайских мечей» — широких офицерских палашей старинного типа. По одной такой штуке было у Куина, Долла и Кэша, пара мечей находилась у других солдат. Но только одному Трейну посчастливилось заполучить настоящий старинный офицерский клинок, отделанный красивыми камнями и инкрустацией, точь-в-точь такой, какие описываются в книгах по японской истории. Вчера, уже в конце боя, уставший Трейн забрался в какой-то пустой блиндажик, на самой вершине высоты, и там в грязи нашел этот меч.

Трофей оказался действительно что надо. Особенно поражал эфес из какого-то темного дерева, отделанный золотом и слоновой костью. В верхней его части находилась маленькая потайная камера, крышка которой запиралась секретным запором. Механизм оказался не слишком хитрым, и вечером Трейну удалось открыть его. В камере находилось несколько драгоценных камней, в том числе пара отличных рубинов и изумрудов размером с ноготь большого пальца, а также несколько мелких бриллиантов. Сам меч и ножны были настоящим произведением искусства. Он принадлежал не иначе как важному генералу — так утверждали приятели Трейна, глядевшие, вытаращив глаза, на его трофей. Правда, раздавались и голоса, что, может, генерал тут и ни при чем, может, это какой-нибудь лейтенантишка благородный, наследных, так сказать, кровей.

Меч, конечно, вызвал настоящую сенсацию в батальоне, его оценивали по-разному, но не меньше чем в пятьсот долларов. Его-то и искал сейчас дивизионный пресс-офицер, занимаясь одновременно и другими своими делами. Он знал, что меч находится у кого-то в третьей роте, но не знал точно, у кого. Слухи о находке быстро расползлись вокруг, дошли и до тыловых районов, породив у пресс-офицера блестящую идею. Именно поэтому, прибыв в роту, он направился прямехонько к лейтенанту Бэнду. Тот выслушал майора и, немного подумав, направил его к Трейну. Правда, Бэнд сам еще не видел меча, да он его особенно и не интересовал. Однако о находке Бэнд был наслышан и сразу понял, что надо этому пронырливому штабному начальнику.

— Вот это именно и есть то, что надо! — воскликнул пресс-офицер, как только Трейн показал ему свой трофей. — Это самое! Ну, ты и счастливчик, сынок, не иначе в рубашке родился. А знаешь почему? Да потому, что можешь теперь подарить эту штуковину самому генералу нашему. Ну, когда он инспекторский смотр проводить будет. Как ты на это смотришь?

— М-могу, д-да? — удивился Трейн.

— Конечно же. Я просто не знаю, как тебе повезло, сынок. На всю Америку теперь прославишься. Во всех кинотеатрах станут тебя показывать, в новостях дня. Твоя личность — и во весь экран!

Узкий, длинный нос Трейна сразу покрылся потом, он с трудом сглотнул слюну.

— Н-не знаю, сэр… П-право, не з-знаю. Мне ведь оч-чень хот-телось с-себе эту саблю оставить, г-господин майор, сэр. — Он совсем растерялся, не зная, что и сказать.

— Себе оставить! — Майор залился деланным смехом. — Да зачем тебе эта сабля? Что ты с ней делать-то станешь, подумай!

— С-сам не знаю, с-сэр. — Трейн от натуги весь вспотел. — В общем-то, к-конечно, врод-де бы и незачем. П-просто хотелось оставить, в-вот и все. Н-ну, с-сувенир, сэр.

— Да полно тебе чудить, парень. — Майорский голос из ласкового мурлыканья превратился в львиный рык. — Ты же ее наверняка потеряешь или продашь кому-нибудь. А у генерала отличнейшая коллекция старинного оружия. И такая вещь, как этот меч, должна непременно попасть туда. Непременно, понимаешь?

— Так-то оно так, сэр. Да вот т-только…

— И подумай еще, какая это грандиозная сенсация будет. Вообрази, наша фронтовая кинохроника, и ты там во весь экран. — В голосе майора появились визгливые нотки. — Подходит к тебе генерал, и ты вручаешь ему этот меч. Вынимаешь клинок из ножен и показываешь, как потайная крышка на эфесе открывается. А потом передаешь ему в руки. Он вкладывает меч назад в ножны, протягивает тебе руку, ты пожимаешь ее. Ты только вообрази, парень: генерал Банк и ты обмениваетесь рукопожатием. А мы еще и твой голос запишем. Как ты произносишь: «Генерал Бэнк, разрешите мне вручить вам этот исторический японский меч, который я взял в бою». Или что-нибудь в этом роде. Подумай, сынок, хорошенько подумай. И представь себе — твое изображение на экране и твой голос. Во всех кинотеатрах Америки, по всей стране. Может быть, и семье твоей посчастливится увидеть все это.

— Н-ну что ж… — Трейн понемногу сдавался, хотя ему было чертовски жаль меча. — Ес-сли вы действительно т-так считаете…

— Да ты сам-то поразмысли! — В голосе майора звучало ликование. — Чего еще лучше? И я лично — слышишь, лично! — гарантирую тебе все это. Никогда в жизни не пожалеешь. Еще письмо из дому получишь, а они, оказывается тебя в кинохронике видели. — Быстрым движением он пожал солдату руку. — А теперь дай-ка мне меч, хочу еще раз поглядеть. Ну, в смысле, как лучше всего его при съемке подать. А когда генерал приедет, я тебе его верну. И спасибо тебе, э… э… Трейн, так ведь?

— Так точно, с-сэр. Фрэнк Трейн, сэр.

— Давай делай свои дела, а потом я тебя разыщу. — Майор никак не мог успокоиться.

Забрав меч, пресс-офицер быстро отправился на импровизированный ротный КП, где Бэнд с Уэлшем с утра усиленно трудились над списком потерь. Втроем они долго разглядывали драгоценный трофей. Пресс-офицер при этом все время чесал в затылке, вид у него был далеко не радостный.

— Ну и рожа, — наконец пробурчал он. — В жизни не видел более неприглядной. И главное — ничего по-настоящему солдатского. Да еще этот носище, прямо румпель какой-то. А подбородка и в помине нет. К тому же заика. Ну и букетик! — Он искоса взглянул на ротного. — Может, подберем кого-нибудь поприличнее, а? Хоть маленько поскладнее, что ли. Чтобы эту штуковину генералу вручить. — Теперь он уже обращался к обоим: — Хотя вроде бы и не дело этак-то поступать. — Казалось, что он все время мысленно полемизирует сам с собой, старается в чем-то себя убедить. Неожиданно лицо у него просветлело. — Хотя, что тут такого уж особенного? Может, так оно даже и к лучшему. Этакий сопливый солдатишка — а вон как отличился. Может, так оно даже и демократичнее? В этом, пожалуй, что-то есть…

В конце концов на том и порешили. И эта необычная процедура с вручением самурайского меча стала стержневым моментом снимавшегося для фронтовой кинохроники инспекторского смотра. Трещали кинокамеры, улыбался генерал, обменивавшийся рукопожатием с Трейном, улыбался сам Трейн. Сперва все это сняли для фотовыставки, потом повторили для кинохроники. Трейн здорово перетрусил и, когда обращался к генералу, так заикался, что невозможно было разобрать слов. Пришлось прокрутить еще раз, получилось лучше.

Что касается взводов третьей роты, то там эта показуха не вызвала ни малейшего одобрения. Солдаты ворчали, отпускали всякие непристойные шуточки и замечания, главным образом в адрес этого болвана Трейна, позволившего уговорить себя отдать такой мировой трофей. Несколько его друзей прямо в глаза обозвали его дураком и рохлей. Трейн пытался оправдаться, уверяя, будто у него не было иного выхода. Да и вообще, уж если генералу так приспичило… Солдат не убедили его доводы, и они разошлись, возмущенные и злые.

Как только командир дивизии перешел во вторую роту, солдаты мгновенно забыли об этом эпизоде, принялись поспешно собирать свои нехитрые пожитки.

Марш в тыл показался всем им каким-то странным. Было очень уж непривычно шагать, ничего не опасаясь, по той самой земле, на которой всего лишь два дня назад они валялись, дрожа от страха и ожидая каждую минуту смерти. От этого ощущения им было как-то не по себе…