В отличие от кавалерии каменщиков по кирпичной и каменной кладке, которые присоединились к битве с наименьшими приготовлениями, мальчики Бидеши были похожи на лучников, которым приходилось готовить сотни стрел с превосходным оперением, прежде чем они вступали в бой. Без устали от рассвета до заката мальчики пилили, строгали и складывали доски из сосны и шишама, которые покупались в переполненном складе лесных материалов. Они установили свои столы в гостиной и, как огромное насекомое, весь день делали шик-шик-шик. Вечером, когда нужно было идти спать, в доме воцарялась странная тишина. Тогда Доинчи своими маленькими пальчиками набивал два мешка битком светлой стружкой, и слабоумный, но сильный Шатур — с курицей на поводке — относил их во флигель.
Ночью их бросали в костер, и когда армия садилась вокруг, мальчик Дукхи с толстыми губами иногда пел свои тоскливые песни, и, сидя на задней террасе, мы слышали его, и его песня нас трогала.
Иногда мы отправлялись в путь вечером в воскресенье, но чаще всего уезжали до рассвета в понедельник и были на окраине Дели к девяти. Дорога домой — в зависимости от движения — могла занять от часа до двух. И всегда было тяжело возвращаться, хотя спускаться с вершины горы было приятно.
Дороги на холмах были пустые, холмы все еще спали, звезды совершали свои последние бомбардировки, и часто луна висела допоздна, волшебным светом озаряя долину. В это время можно было выключить фары и ехать несколько километров в серебристой тьме, забыть на минуту, кто ты, где ты, слиться с природой. Однажды на мосту Биирбхатти, на пивной бочке большего размера, чем наш кедр, мы мельком увидели, как хвост леопарда исчез в кустах. Это дало нам тему для разговоров на несколько дней.
К тому времени, как мы добирались до районов Дели, мы были в отчаянии. Наступала жара, пыль поднималась облаками, последний участок дороги после Хапура был таким узким, как чуридар, в который пыталось попасть несколько ног сразу. Автобусы неслись на нас, словно летучие мыши из ада; обломки после недавних аварий — смятые консервные банки, словно сжатые огромной рукой, — всегда лежали в стороне.
Когда дорога вскоре после поворота на Газиабад успокаивалась, становилась в четыре линии, появлялся страх другого рода. Все путешествие по обе стороны от дороги поднимались незаконченные здания. Торчащие железные прутья, наполовину законченные полы, неоштукатуренные стены, без дверей и окон, недоделанные балюстрады балконов. Судя по открывающемуся придорожному пейзажу, никто больше не хотел заканчивать строительство — все хотели иметь возможность бесконечно что-нибудь добавлять. Как говорят индусы, мы живем всегда: не нужно спешить, чтобы что-нибудь закончить. По обе стороны от трассы на последнем участке появился наполовину построенный огромный городской район. Суровый, без следа зелени. Маленькие голые дома, их кирпичи были соединены вместе уродливым цементом, чтобы получить немного воздуха. Большинство домов были двухэтажными коробками, почти без окон. Дорожки между ними были не замощены; грязь заполняла открытые канавы, кучи мусора вырастали там, где могли найти место; черная волосатая свинья рылась в них в поисках еды; маленькие черно-зеленые водоемы были усеяны людьми и быками.
Это была сумеречная зона. Здесь жила бессмысленная смесь современности и древности.
Жизнь без достоинств деревни и без возможностей города.
Старый талисман возрождающейся земли остался далеко позади.
Новый талисман разума и ловкости рук был далеко впереди.
Немногие могли миновать эту сумеречную зону и закончить путешествие.
Очень немногие. Очень немногие.
И даже те, кто это делал, приезжали в город песка.
Сосиски в огромных машинах с водителями, охранниками, рабочими, официантами, кули, офис-мальчиками, посудомойками, дхоби, уборщиками, нищими.
Путешествие пилигрима из наименьшего ада в наибольший.
Оставь надежду всякий, кто приезжает сюда.
Путешествуя месяц за месяцем, мы видели, как унылое настроение стремительно распространялось. В город и из города, на дорогу и с дороги. Пейзаж без надежды. Кожу сдирает до крови, несмотря на утешения и помощь. Даже дожди — которые спасают все на континенте — не могли отбелить его. Не было зелени, которая могла бы пробиться. Голые кирпичные коробки, пыль и грязь, просто становились более унылыми в сырости, отряды комаров садились на все, довершая адский пейзаж. Днем ветер дул на дорогу, запах испражнений забивал ноздри и оставался там часами, несмотря на воду, мыло и одеколон.
Глядя на этот район, было трудно представить, что какой-то мститель за потерянные души спасет их.
Даже Ганди пришлось бы копать глубоко для адекватного ответа.
Становилось лучше, когда мы покидали Дели. Насыпь скрывалась в темноте или тумане, и мы могли смотреть исключительно на ожидающие нас горы. Единственными проблемами, которые нас беспокоили, были железнодорожные переезды и змеи, вырастающие по обе стороны от них.
Не было никаких сомнений, что горы поддерживали нас даже в Дели. С моим писательским кровоизлиянием я стал ужасной компанией. Но, пока мы посещали магазины скобяных товаров и предметов гигиены в Котла Мубачакпур и Хауз Кхаз маркет, или торговцев камнем на дороге Мехраули, я был в порядке. Физз брала на себя роль ведущего, а я подчинялся ей.
Мы разговаривали о доме часами: об архитектуре, материалах, видах, деревьях, наших планах уехать из Дели на несколько лет и осесть там. Мы откроем курсы для взрослых в нашем флигеле, мы будем содержать клинику, привезем наших друзей врачей, чтобы ухаживать за жителями деревни, устроим ежегодный лагерь искусства для артистов, комнату, выходящую на темную долину, сделаем убежищем писателя, посадим на террасе кусты лантаны, которую мы купим. Наши девочки родятся под Найниталом и вырастут в доме. Свободный дух для них будет обозначать дерево, а не персонажи мультиков.
Фикус религиоза до Порки Пига.
Зеленый бородастик до Йосемито Сэма.
В этом месте Физз сказала: «Но я не буду учить их дома! Они пойдут в обычную школу, им будут давать наставления о морали поющие монашки!»
«Вот именно! Мы продадим дом!»
Мы были счастливы в горах, сидя на террасе все время, потягивая чай или виски. Мы снова открыли для себя скраббл снова через пятнадцать лет. Вскоре мы настолько в этом преуспели, что стали расцветать слова из семи букв. Мы проводили много времени, ухаживая за растениями, которые Физз продолжала добывать и сажать с невероятной плодовитостью.
Мы были счастливы, находясь там, мы были счастливы разговаривать об этом, но когда дом вышел за эти рамки, я замкнулся в себе и ничего не смог предложить ей. Много месяцев я не думал, что однажды захочу пойти в кино, на обед или посетить кого-то из друзей. Когда это предлагала Физз, я иногда соглашался, а порой отказывался, храня молчание.
