Читаем без скачивания Грусть белых ночей - Иван Науменко

В запасном полку, в курилке — под нее отвели низенькую темную боковушку, отгородив досками от большого, словно кинозал, помещения роты, — Мелешка, не очень ловко скручивая корявыми пальцами цигарку, обращался к каждому, кто в тот момент там оказывался:

— В партизанах — глушь. Правительство далеко. Совершишь подвиг — и, кроме как в отряде, никто об этом не знает. На фронте другое дело. Я вот дырочку готовлю, — Мелешка тыкал себя пальцами в левую сторону груди.

— Зачем готовить? Пуля сама найдет место...

— Я не про то. Михаил Иванович привинтит мне сюда золотую звездочку...

— Какой Михаил Иванович?

— Он один, Михаил Иванович. Всесоюзный староста. Нашинкую пулями сотни две фрицев — привинтит.

В курилке — тихом, святом для аборигенов запасного полка месте, — сидя на корточках вокруг печки, сделанной из железной бочки, вспоминали дом, кушанья, которые когда-либо пробовали, обсуждали характеры своих непосредственных начальников, и никто никогда не заводил разговора о наградах. Мелешка, первый номер, не отходил от учебного «максима» даже в скупые минуты, которые отпускались солдатам на личные дела. Он мог в считанные мгновения, хоть среди ночи разбуди, разобрать и собрать пулемет, знал в нем самый незаметный винтик, деталь. Он был как живое серебро — стремительный, непоседливый, всегда веселый.

Вообще в запасной полк партизан попало немного. Приднепровские районы южных и восточных районов Белоруссии освободили в числе первых осенью сорок третьего. Наступление было на исходе, выдыхалось. Партизан из Сергеева района, даже не переодев в красноармейскую форму, ввели в местные, малоуспешные бои...

Вот и Вязьма. Далеко видны разбросанные по серым улицам деревянные домишки, голые деревья, шуршащие темными ветвями. Широко пролегли железнодорожные пути. Станция фактически разрушена вся. Стоит несколько задымленных коробок — без окон, на стенах видны разводы маскировки. Валяются огромные цементные кубы, кучи кирпича, скрученного, погнутого железного лома.

Сколько думал о Вязьме Сергей!.. Название этого города часто мелькало в немецких военных сводках. Когда в первую военную зиму немцев отогнали от Москвы, они закрепились под Вязьмой. Долго они тут торчали — зиму, лето и еще зиму. Не могли никак поверить, что с Москвой, которую видели в бинокли, собирались захватить, придется распрощаться.

В теплушку залезают восьмиклассники Андрей Шпет и Павел Арабейка. Сергей их хорошо знает: вместе выпускали школьную стенгазету. Оба — художники, рисуют, дружат. Они даже к подпольщикам в последние месяцы оккупации присоединились. Связаны были с Николаем Прокопчиком — Сергей тогда был в лесу.

— У Андрея в Вязьме дядька, — обращается к Сергею молчаливый насмешливый Арабейка. — Хотим сходить к нему. Может, угостит...

— Идите, — разрешает Сергей.

— Дай увольнительную.

— Сейчас Василь напишет. Ты же знаешь — он начальник штаба.

— Печать есть?

— С его подписью поверят и без печати.

В соседней теплушке еще двое восьмиклассников. Оба по-своему примечательные. Маленький, шустрый Дубовец — он родом не из местечка, а из соседней деревни — прославился в школе как необычайно обходительный кавалер. Учился не очень: до восьмого класса добрался, имея за плечами восемнадцать, но зато очень ловко крутился возле девчат: писал им записки, покупал билеты в кино, имел успех — приходили девчата на назначенные свидания.

Костя Русакович, в противоположность Дубовцу, парень серьезный. Он рано повзрослел, раздался в плечах — в шестнадцать лет мужчина. Ходил вместе с отцом на малярные работы. Шли по местечку, одинаково переставляя ноги, вперевалку, с одинаковыми длинными лицами, выпачканные побелкой, известью, и трудно было иной раз сказать, кто сын, а кто батька.

Мало кто знал, что у Кости Русаковича доброе сердце. В сорок первом году при налете на станцию немецких самолетов убило осколком бомбы грузчика Лепеху. Осталась жена с тремя детьми. Русаковичи жили рядом с Лепехами. Глядя, как надрывается молодая Лепехова жена. Костя начал ей понемногу помогать. Через месяц-два перешел жить к ней. Женился в восемнадцать лет на тридцатипятилетней женщине, чужим детям отцом стал.

Сергей чувствует: всех угнетает неопределенность. Сговаривались, собирались на Украину, где весна, теплынь, а едут неведомо куда. И в запасном полку, и тут ребята из одной школы хотели быть вместе. Благодаря этому в одну маршевую роту попали. Сергей горячее всех агитировал не разлучаться, держаться вместе, теперь ему не очень приятно, когда к нему обращаются как к старшему. Что он может? Армия не местечко и даже не запасной полк.

Эшелон трогается. Павел и Андрей уже на ходу выскакивают из теплушки.

Несмотря ни на что, Сергей рад, что попал в армию. Он уже видел, знает: война — тяжкое, кровавое дело. Романтики в ней мало. Когда Сергея и его товарищей отряд послал устанавливать связь с частями Красной Армии, которые после двухмесячной обороны у Днепра снова перешли в наступление, он, увидев первых советских солдат, удивился — представлял их сказочными богатырями, а они были очень уж обычными. В сорок первом Сергей с тревожным холодком в душе думал о немецкой мощи: столько самолетов, танков, пушек, машин. Наши отступали с одними винтовками, некоторые даже без винтовок, без «кубиков», нашивок и других знаков воинского различия, и трудно, очень трудно было поверить, что это войско справится с немецкой мощью. Однако справилось.

За два года оккупации, не представляя, что такое фронт, бои, Сергей начал идеализировать армию. Немцев остановили под Москвой, разгромили под Сталинградом, Курском. Солдаты стали казаться Сергею людьми с несгибаемым духом, исполинами.

В совхозном поселке, находившемся в четырех верстах от местечка, Сергей впервые увидел красноармейцев, которые наступали, гнали немцев, шли на Полесье от самого Сталинграда. Погоны на шинелях и гимнастерках у некоторых были оттопырены, измяты, большинство погон и не пришито. Вот такие люди и были, выходит, богатырями.

Радость от встречи была огромная, неподдельная. Первыми в совхоз вступили разведчики, молодые, такого же примерно возраста, как Сергей, парни в новых ватниках, при ремнях, с автоматами. Обнимались, целовались, потом собирались в хатах, чтобы отметить встречу. В тот же день Сергей с товарищами привел разведчиков в партизанский лагерь.

Разведчики — капля в море. Интеллигенция войны. Пожилых пехотинцев, появившихся в совхозе вслед за разведчиками, сдается, мало интересовал тот факт, что они освободили еще один населенный пункт. Видать, много таких совхозов было на их пути.

Пехотинцы, в вымазанных в глине шинелях, как только пришли в совхоз, не спрашивая даже разрешения у командиров, начали окапываться. Позиции выбрали на краю леса. Угрюмо, не торопясь выбрасывали лопатками сероватый подзол и песок на бруствер, закуривали, молчаливо разглядывали окрестность и снова копали.

Такие же солдаты были и в местечке. Когда Сергей переступил порог родного дома, он их застал уже там. Ни матери, ни братьев в хате не было — не вернулись еще, прятались в лесу.

Солдаты сами раскрыли бурт с картошкой и варили ее в котелках, чугунках. Потом натолкли картофельного пюре и ели его с хлебом. Из харчей у них был только хлеб.

Увидев хлопца с винтовкой, с красной полосой на пилотке, солдаты нисколько не удивились. Видать, им приходилось встречать партизан. Пригласили пообедать. Сергей сел за стол, ел картошку с хлебом, а солдаты тем временем рассказывали, что они шли в полесское местечко от самого Сталинграда. О Сталинграде в своих разговорах упоминали часто.

Потом Сергей обходил дворы своих товарищей, попал в другой, противоположный конец местечка. Картина всюду была одна — солдаты ели хлеб, картошку, вовсе не жалуясь на судьбу.

Сергей обменял свою винтовку на автомат — хотелось пофорсить перед местечковыми девчатами. Какой-то щупленький ездовой отдал ему автомат и взял винтовку с большой охотой, но потом едва не случилась беда. Пользоваться как следует автоматом Сергей не умел и в одной хате, переводя переключатель с очереди на одиночные выстрелы, неожиданно выстрелил. Пуля отбила кусочек штукатурки над головой солдата, сидевшего за столом. Тот аж побелел.

— Ты стрелял когда-нибудь? — выкрикнул он.

— Стрелял, — сдерживая волнение, сказал Сергей. — Простите. Нечаянно вышло.

Сергей хотел попасть в армию, чтобы самому пройти через войну, перенести то же, что и солдаты, которые освободили его местечко и окрестные деревни. Много их он увидел той осенью и в начале зимы. Меняясь через день-два, они жили в его доме — артиллеристы, пехотинцы. Некоторые даже адрес взяли, чтобы переписываться. Была такая потребность у тех солдат — писать и получать письма от людей, которых они встретили на своем пути.

Фронт пролегал километрах в двадцати — тридцати от местечка, как раз в тех местах, где Сергей партизанил. Зима стояла сырая — лужи, грязь. Солдаты, которых отводили на отдых, были почти все простужены; надрывая от натуги легкие, они кашляли, хрипели, стонали во сне.