Все это, конечно, хорошо и нисколько не отрицает того факта, что творчество каждого отдельного театра идет дальше опять-таки своеобразным путем. Выдумывать новинки только для того, чтобы это была новинка, — занятие глупое и недостойное театра, пережившего период формализма. Жизнь наша так богата и так сочна, что она сама не позволит театрам заснуть.
В актерском отношении истекший сезон только укрепил большую славу лучших артистов Москвы, показал, как крепок и ядрен еще старый Художественный театр, сильно выдвинул вновь Малый театр, пользовавшийся несомненным успехом у публики и нашедший, в общем, верный путь. Нельзя не порадоваться также выдающемуся успеху Театра МГСПС. Под руководством своего талантливого и деятельного директора Любимова-Ланского театр этот, как показывают теперь гастроли в Ленинграде и провинции, ближе всего подошел к тому, чего ищут профессионально организованные массы.
В этом году театр Мейерхольда дал, только не самим Мейерхольдом сорганизованный, образец агитации большого стиля — «Рычи, Китай». Но для такого театра этого, конечно, мало. Вероятно, он вознаградит нас продукцией будущего года.
Я не берусь судить о сезоне в Ленинграде и провинции, но по тем сведениям, которые я имею, он отличался приблизительно теми же чертами, что и московский. Конечно, с учетом большей или меньшей отсталости провинции.
Мы располагаем уже довольно многочисленной, вдумчиво работающей, развертывающей свои силы группой новых драматургов; мы располагаем замечательными артистами и целыми ансамблями их; мы располагаем интересной театральной манерой. Постановки наших режиссеров, по поводу которых пессимисты осмеливаются скулить, стоят гораздо выше среднего уровня западноевропейских режиссеров.
Публики в этом году в театрах было много. При сколько-нибудь умелом хозяйствованье театры могли держаться неплохо. И действительно, Художественный театр окончил свой сезон с прибылью, Второй Художественный театр хорошо, Малый театр бездефицитно и т. д. — кажется, только театр б[ывш.] Корша, которому вообще не везло, несмотря на прекрасный состав труппы, да впавший в тяжелые обстоятельства Камерный Еврейский вышли из этого сезона, так сказать, материально помятые.
Этот материальный успех свидетельствует о повышении интереса всей публики к театру и дает новую уверенность в дальнейшем повышении нашего театра. В «Правде» были приведены цифры, свидетельствующие о том, что весьма значительный процент публики всех театров составляет пролетариат. Этому тоже надо порадоваться и отнести изменение социального состава публики в актив истекающего сезона.
Боги хороши после смерти*
Эту замечательную фразу сказал Ницше.
Конечно, никому в голову не придет сомневаться в том, можно ли относиться к эллинскому Фебу, к мифу о Прометее или исландским Эддам с подозрением по части распространения вредного религиозного влияния.
Религия была главнейшим центром высших форм культуры в длинном ряду разных цивилизаций. Коллективное творчество и целые сонмы великих и просто сильных дарований работали над постройкой храмов, высекали статуи, писали фрески, иконы, ткали изумительные ковры и ткани, придумывали музыкальные инструменты и музыку религиозного характера, создавали гимны в словах и тонах, творили и упорядочивали сложные церемониалы, сопровождавшиеся иногда прекрасными танцами то торжественного, то оргиастического порядка. Таким образом, человечество вне Европы и в самой Европе в целом ряде отдельных, часто резко отличных друг от друга культур создало неизмеримую сокровищницу искусства, проникнутого религиозным духом и вытекавшего из религиозных потребностей.
Частью эти религиозные потребности шли от господствующих классов, которые черпали в религии уверенность в своей избранности и навязывали при ее помощи свою идеологию — идеологию расстояния между рабами и господами, идеологию рабской покорности — классам угнетаемым; частью религия была выражением жажды утешения со стороны самих угнетенных классов, которые с упоением приникали к этому опиуму, еще лучше помогавшему (иллюзорно, конечно) переживать горести жизни, чем подлинный опиум или другие наркотики.
Господствующий класс внедрил в религиозное искусство гигантский размах своего богатства, своей власти над миллионами рабов. Жажда утешения бесчисленных масс, традиционное благоговейное отношение к создавшимся мифам и догмам, приносившим это утешение, в момент расцвета религии вливали в него необыкновенную искренность порыва, глубокий захват, который делает религиозное искусство порою обладателем гигантского эмоционального заряда.
Мы относимся отрицательно ко всякой религии, мы знаем, что в руках господствующего класса религия была одним из лучших орудий угнетения. Мы знаем, что та жажда утешения, которая питала религию, является результатом горького неустройства социальной жизни на земле, мы знаем, что религия окончательно умрет, когда выправится социальная жизнь, когда она войдет в здоровое русло социалистического строя. Мы знаем, что до этого времени организованный, боевой и сознательный класс — пролетариат — и некоторые другие общественные элементы сбрасывают с себя цепи религии и начинают ковать свое собственное, подлинно материалистическое, подлинно правдивое, подлинно боевое миросозерцание. Мы знаем, что эти классы обязаны распространять свое миросозерцание и должны вступать в борьбу с живыми религиями, разрушать их очарование, вырывать из их когтей жертвы, которые, сами того не зная, теряют волю к жизни и борьбе и сладостно изнемогают в их сетях искусного обмана.
С другой стороны, мы знаем, что отрекаться от прошлого человечества и от его культурных достижений нигде и никоим образом не следует. Мы знаем, что человечество накопило гигантские запасы сокровищ, которыми мы должны воспользоваться. Мы знаем при этом также, чтохудожественные сокровища, — которые могут в высшей мере оплодотворить дальнейшее творчество в области искусства и которые полны необыкновенных достижений, — также должны сохраняться, чтобы превратиться в хорошо усвоенные, критически продуманные, побежденные и поэтому служащие своему победителю элементы той общечеловеческой культуры без классового насилия и лжи, к которой ведет человечество пролетариат.
Маркс высказал ту правильную мысль, что искусство по высоте своих достижений вовсе не совпадает непременно с высотою достижений экономического, научно-технического или политического порядка. Маркс считал, что самым высоким моментом искусства, какой был на земле, является искусство античной Греции. Маркс не высказал до конца этой своей мысли, но он указывал на то, что в греческой культуре много аналогии с детством, что у греков их живая, творческая фантазия легко сливалась воедино с окружающей их природой и создавала необыкновенно человечные, проникнутые гармонией и грацией произведения искусства, в которые в то же время верили как в нечто глубоко реальное. Дальнейшее развитие, как можно заключить из слов Маркса (незаконченное предисловие к «Zur Kritik der politischen Oekonomie»[50])1 в этом отношении действовало расхолаживающе, сковывало фантазию, делало менее значительной, с социальной точки зрения, игру искусства, отводя ему гораздо более подчиненную роль. Известно, какими горячими словами Маркс и Энгельс воспели своеобразный гимн буржуазии за гигантские достижения научно-технического порядка, достигнутые человечеством в период господства этого класса, а с другой стороны, какими жестокими, справедливыми словами хлещут Маркс и Энгельс не только социальный строй, обусловленный господством буржуазии, но и мораль буржуазии и ее искусство2.
То античное искусство, те трагедии, которые Маркс знал почти наизусть (Эсхил), были сплошь искусством религиозным. Но это не мешало Марксу говорить (см. биографию его, написанную Мерингом), что идиотами являются те, кто не понимает, какое значение в строительстве пролетариата будут иметь сокровища античного искусства3.
В начале этой статьи я уже сказал, что никому не придет в голову говорить о том, что посещение экскурсией музея статуй античных богов может разбудить в сердцах экскурсантов тлеющее там религиозное чувство. Эти боги умерли, поэтому они прекрасны. Мы видим в них сгусток человеческой мечты, порыв к совершенству. Мы знаем, как глубоко проник в сущность религии Фейербах, говоря, что человек создавал своих богов по образу и подобию своему, развивая и увеличивая этот «образ и подобие» до тех границ совершенства, какие мог себе вообразить человек каждой отдельной культуры4.
Но некоторые религии живы еще и по сию пору, живы разные формы христианства, магометанства, иудаизма и т. д. Те, ото уже совершенно освободился от этих религиозных представлений, умеют относиться к религиям объективно — и, конечно, рядом со всевозможным извращением мысли, глупыми софизмами, противоречиями, догматами, свидетельствующими о хитрой изворотливости попов и помрачении ума масс, — эти освободившиеся от религии люди, люди, стоящие над ней, смотрящие на нее сверху, могут найти в творчестве, обусловленном религиями, много красоты. Они могут ценить некоторые непревзойденные по поэтическому блеску лирические или повествовательные страницы Библии или Агады5 и могут восхищаться стройностью мусульманских минаретов, религиозной поэзией и т. д. Они могут упиваться «Страстями» Баха6 или религиозной живописью Фра Анжелико и Микеланджело.
