Читаем без скачивания «Юность». Избранное. X. 1955-1965 - Василий Аксенов

Ладно, убеждал я себя, в конце концов самое главное — эта особа там, где таким и надлежит быть. И неважно, кто ей в этом помог. Но чувство досады все-таки оставалось. Поэтому, когда старшина Василий Иванович ввел ко мне в дежурку какого-то парня, я встретил симпатичного дядю Васю сугубо официально:

— В чем дело, товарищ старшина?

Василий Иванович, удивленный моей строгостью, тоже принял официальный тон:

— Разрешите доложить, товарищ лейтенант: задержал этого гражданина с поличным: занимался спекуляцией.

Старшина положил на мой стол светло-серый свитер с черно-голубыми полосками у воротника и внизу. Красивый свитерок!

— Продавал? — спросил я дядю Васю.

— Так точно, товарищ лейтенант, — отчеканил он.

— Сколько их у вас? — обратился я к парню.

— К сожалению, один-единственный, — как ни в чем не бывало засмеялся он и вдруг повернулся к Василию Ивановичу. — Ты бы, старшина, шел, занимался своим делом. А мы тут потолкуем с лейтенантом.

Мы с дядей Васей обомлели от такого нахальства. А парень снова засмеялся:

— Да ей-богу, нет тут никакой спекуляции. Человек с голоду помирает, а вы…

По его виду в самый раз заключить, что он помирает с голоду. Крепкий, широкоплечий, загорелый и… совсем не похожий на спекулянта. Однако видали мы и ворюг с внешностью деятелей науки.

Одет он в хороший серый костюм, только сильно измятый. Темные волосы коротко острижены, торчат ежиком. Брови тоже темные, густые. Глаза ясные, светло-синие, и нет в них страха, какой должен быть у задержанного с поличным спекулянта. Но в нашем деле никогда нельзя поддаваться первому впечатлению, и я потребовал:

— Документы!

По документам он оказался Субботиным Геннадием Павловичем, 1938 года рождения, шофером швейной фабрики, сибиряком.

Все это не объясняло, почему он занялся коммерцией на московском вокзале. Тут снова заговорил дядя Вася:

— Товарищ лейтенант, я, разрешите доложить, этого гражданина несколько дней на вокзале вижу. Видно, здесь промышляет.

— Да ничего я не промышляю! — с досадой откликнулся Субботин.

— Факт продажи свитера признаете? — спросил я, вытягивая из ящика бланк протокола.

— Признаю, — махнул он рукой. — Если это для вас факт…

— А для вас что? — иронически поинтересовался я.

— А для меня возможность еще несколько дней прожить в Москве.

— То есть?

— Вот и «то есть…» Дело тут важное у меня.

Василий Иванович усмехнулся: дескать, знаем мы эти важные дела.

— Слушай, лейтенант, отправь ты товарища старшину обратно в зал, и я тебе все объясню. А то вы из-за меня настоящих тунеядцев прохлопаете.

— Гражданин, не указывайте нам, что делать. Ваше дело сейчас — отвечать на вопросы. И потрудитесь обращаться на «вы», — осадил я его уже менее уверенно, ибо и мне начинало казаться, что на этот раз Василий Иванович выудил не ту рыбку.

— Ладно, спрашивайте, — вздохнул он.

Старшину я все-таки отослал. Он ушел, бросив на меня неодобрительный взгляд. Задержанный оживился.

— Слушай, лейтенант, — снова с улыбкой сказал он, — без протокола нельзя?

— Кажется, я пояснил, как следует обращаться к представителю власти, — напомнил я ему.

— Верно, пояснил, — согласился он. — Только я думал, что иногда можно поговорить и по-человечески. Вот тебе еще один документ.

И он достал из внутреннего кармана серую книжечку, такую же, какая лежала в кармане моего кителя. Я раскрыл ее и прочел, что Геннадий Субботин принят в ряды ВЛКСМ 12 апреля 1953 года.

— Так что ж ты, понимаешь… — начал я, откладывая протокол.

Он не дал мне закончить и заговорил сам:

— Честно говорю: очень надо побыть здесь, в Москве. А денег — ни гривенника. Я ж, понимаешь, с Рижского взморья качу, из отпуска. Что оставалось, — проел. Да еще на стадионе два раза был. Вот, понимаешь, и пришлось свитерок загонять.

— Да почему же на вокзале-то?

— А где ж? Старшина верно сказал, я ж тут у вас третью ночь провожу.

Я постарался спросить его как можно строже:

— Слушай, а зачем тебе в Москве-то надо быть? И на что ты будешь до дому добираться, если у тебя на харч не хватает?

— Доберусь, не в этом дело. Пришлют ребята. Тут другое хуже: не знаю я тут, где чего и где кто. Время теряю зря, на одном месте толкусь.

Я потерял терпение.

— Ты можешь толком сказать, что с тобой стряслось?

— Да не со мной, — с досадой возразил Геннадий. — С одним нашим парнем, понимаешь, такая история вышла… Обязательно выручать надо. Завгара нашего, понимаешь, чуть на тот свет не спровадил.

— Как на тот свет? — насторожился я.

— А так: три пули. Еле отходили. И зря отходили: туда бы ему и дорога… Понимаешь… Слушай, как хоть тебя величают?

— Дмитрий Аникин.

Митя, значит. Рассказывать долго будет, Митя, на вот лучше прочти, что мне дружок написал в санаторий.

Несколько листков, выдранных из ученической тетради и исписанных корявым почерком человека, не привыкшего к чернилам, захватили меня с первых же строк. Они подробно рассказывали о том, как некий Володька Фролов, работавший вместе с Геннадием, покушался на убийство заведующего гаражом Парамонова. Этот Парамонов занимался воровством готовых изделий и тканей, а когда почувствовал опасность разоблачения, подставил под удар Фролова, имевшего ранее судимость. Фролов был совершенно не виноват в данном случае. Но доказать он ничего не мог. Когда его потянули в суд по ложному обвинению, он пытался убить завгара. И за это был приговорен к расстрелу. На суде один из сообщников настоящего преступника не выдержал и рассказал всю правду. Состоялся еще один разбор, ложное обвинение с Фролова было снято, высшую меру отменили. Но поскольку покушение на жизнь было фактом, Фролову дали большой срок. Жена его попала в больницу с тяжелым нервным заболеванием. Дочку пока взял к себе в семью один из шоферов, по фамилии Курицын.

Закончив читать, я поднял глаза на Геннадия и увидел, что он спит, положив голову на руку, обнимающую спинку стула.

Секунду подумав, я решительно встряхнул его за плечо. Он испуганно вскинулся, потом виновато улыбнулся.

— Трое суток по-настоящему не спал…

Я указал ему на прямоугольную деревянную скамью с высокой спинкой.

— Ложись сюда и спи. Утром поговорим.

— А как же?.. — нерешительно начал он.

— Ложись, ложись. Утро вечера мудренее.

Через минуту он снова спал, как будто это была не жесткая казенная скамья, а мягкая перина.

Дежурство шло обычным чередом. Приводили пьяных бузотеров, один из них продолжал шуметь, горланить невнятные песни, но Геннадий ни разу не проснулся.

А я занимался обычными делами и размышлял об этом сибирском чудаке, спавшем в милиции, как у себя дома. Кто он может быть этому Фролову? Родич? Корешок по прежним делам? Непохоже. Комсомольский билет у него, пятнадцати лет вступил. И вообще чего он хочет добиться? Чтоб этому Фролову почетную грамоту вместо срока дали?

Так ничего себе и не уяснив, я поднял Геннадия минут за десять до сдачи дежурства. Неожиданно для самого себя предложил:

— Пойдем ко мне. Там обсудим, как и что.

Он вдруг застеснялся.

— Зря ты это, понимаешь… Обойдусь…

— Ладно, разговорчики! — обрезал я его строго.

Геннадий засмеялся.

— Молчу.

Через час мы были в Черемушках. Сюда я переселился после того, как наш древний деревянный особняк пошел на слом. Только отомкнув дверь, я осознал, что натворил, поддавшись чувству симпатии к этому незнакомому человеку.

В коридоре, небрежно запахнув свой старый халатик, стояла Настя, моя младшая сестренка, единственный оставшийся на этом свете родной мне человек. С ней мы и вселились в эту маленькую однокомнатную квартирку года полтора назад.

Настя пожала плечами и, не проронив ни слова, ушла на кухню.

Мы вошли в комнату, и я почувствовал, как мне в лицо бросилась кровь. У окна, на полу, стояли разнокалиберные бутылки. Пепельница ломилась от окурков, а скатерть украсилась бурым пятном, похожим на африканский континент. Все ясно: у Насти опять собиралась ее развеселая компания.

Пряча глаза от Геннадия, я с той же наигранной веселостью сказал:

— Садись, сибиряк, гостем будешь. Настенька сейчас нам сообразит насчет позавтракать. Это моя сестра, между прочим.

— Сестра? — переспросил он и, кок мне показалось, вздохнул с явным облегчением.

Кажется, он поначалу решил, что ему предстоит присутствовать при объяснении мужа с женой.

Эх, Геннадий, если бы ты знал! Каждому ясно, что делать с неверной женой. А вот как быть с сестренкой, которая с закрытыми глазами шагает к темной пропусти и не хочет остановиться, подумать, оглянуться по сторонам, не хочет понять, что прожила только маленькую часть своей жизни и если жить дальше так, как она живет сейчас…