Дождь за окном, пасмурь, смутно на душе.
1917 год: газетно-журнальная хроника
The Liberator:
ПЕТРОГРАД. (От нашего специального корреспондента Джона Рида.): «21 октября вожди большевиков собрались на свое историческое совещание. Оно шло при закрытых дверях. Я был предупрежден Залкиндом и ждал результатов совещания за дверью, в коридоре. Володарский, выйдя из комнаты, рассказал мне, что там происходит. Ленин говорил: «24 ноября будет слишком рано действовать: для восстания нужна всероссийская основа, а 24-го не все еще делегаты на съезд прибудут. С другой стороны, 26 октября будет слишком поздно действовать: к этому времени съезд организуется, а крупному организованному собранию трудно принимать быстрые и решительные мероприятия. Мы должны действовать 25 октября — в день открытия съезда, так, чтобы мы могли сказать ему: «Вот власть! Что вы с ней сделаете?»
Из воспоминаний предводителя губернского дворянства, руководителя Петроградского Красного Креста Льва Зиновьева:
«Я, как всегда, утром 25 октября отправился в свое Управление на Инженерной, в двадцати минутах ходьбы до Дворцовой площади. Около 11 часов утра против окон нашего Управления вдруг как-то неожиданно появились вооруженные ружьями рабочие вперемешку с матросами. Началась перестрелка — они стреляли по направлению к Невскому проспекту, но противника их не было видно. Недалеко начали стрелять пулеметы, несколько пуль попало к нам в окна. Одна случайная пуля, разбив окно, оторвала ухо одной бедной девушке, нашей машинистке. В амбулаторию, находившуюся тут же в здании нашего Управления, стали приносить раненых и убитых. Принесли убитого хозяина соседней лавочки, торговавшей канцелярскими принадлежностями, с которым я часа два перед тем, идя в Управление, обменялся несколькими словами. Он был уже без пиджака и без сапог, их кто-то уже успел стащить. Стрельба продолжалась часа два, и потом все затихло, стрелявшие рабочие и матросы куда-то исчезли. Но скоро стали получаться сведения, что восстание всюду было успешно, телефонная станция, водопровод, станции железных дорог и другие важные пункты города в руках большевиков и весь Петербургский гарнизон к ним присоединился. Дворец со всех сторон был окружен большевиками, солдатами и матросами. Когда вечером, часов около 6, я шел домой, в той части города, через которую мне надо было проходить, все было тихо и спокойно, улицы были пустые, движения никакого не было, даже пешеходов я не встретил. Дом, в котором мы жили, был совсем близко от Зимнего дворца — минут пять ходьбы, не больше. Вечером, после обеда, около Зимнего дворца началась оживленная стрельба, сначала только ружейная, потом к ней присоединился треск пулеметов. Часам к 3 утра все затихло. Рано утром, часов в шесть, мне сообщили из моего Управления Красного Креста, что Зимний дворец взят большевиками и что сестры милосердия нашего лазарета, находившиеся во дворце, арестованы».
Из воспоминаний сестры милосердия Нины Галаниной:
«День 25 октября был у меня выходным после ночного дежурства. Поспав немного, я отправилась ходить по центральным улицам Петрограда — смотрела и слушала. Было много необычного. На улицах кое-где раздавались выстрелы, и учреждения переставали работать. Упорно говорили о том, что мосты вот-вот будут разведены. На Дворцовом мосту выстраивались бойцы женского батальона. К ночи ружейная и пулеметная стрельба уже не прекращалась. Как только наступило утро, я поспешила в город. Прежде всего мне хотелось попасть в госпиталь Зимнего дворца. Пробраться туда оказалось не так легко: от Дворцового моста до Иорданского подъезда стояла тройная цепь красногвардейцев и матросов с винтовками наперевес. Они охраняли дворец и никого к нему не пропускали.
Через первую цепь, объяснив, куда я иду, прошла сравнительно легко. Когда проходила вторую, меня задержали. Какой-то матрос зло крикнул товарищам: «Чего смотрите? Не знаете, что Керенский переодет сестрой?» Потребовали документы. Я показала удостоверение, выданное на мое имя еще в феврале, с печатью госпиталя Зимнего дворца. Это помогло — меня пропустили. Что-то еще кричали вдогонку, но я не разобрала и шла дальше. Третья цепь уже не задерживала. Я вошла, как бывало сотни раз раньше, в Иорданский подъезд. Там не было на месте привычного швейцара. У входа стоял матрос с надписью «Заря свободы» на бескозырке. Он разрешил мне войти. Первое, что бросилось в глаза и поразило, — это огромное количество оружия. Вся галерея от вестибюля до Главной лестницы была завалена им и походила на арсенал. По всем помещениям ходили вооруженные матросы и красногвардейцы. В госпитале, где был всегда такой образцовый порядок и тишина, где было известно, на каком месте какой стул должен стоять, все перевернуто, все вверх дном. И всюду вооруженные люди. Старшая сестра сидела под арестом: ее караулили два матроса».
Из воспоминаний бывшего премьера Временного правительства А.Ф. Керенского:
«…У меня не было ни малейших сомнений в том, что эти три донских полка не нарушат своей присяги», но на утро иллюзии рассеялись: я еще раз жестоко ошибся. Я не знал, что пока я разговаривал с делегатами от полков, Совет казачьих войск, заседавший всю ночь, решительно высказался за невмешательство казаков в борьбу Временного правительства с восставшими большевиками»…
Из воспоминаний бывшего юнкера Константиновского артиллерийского училища В.А. Ларионова:
«В Петрограде повсюду избивали юнкеров, сбрасывали их с мостов в зловонные каналы. Полному разгрому подверглись Владимирское и Павловское военные училища. Многие юнкера были убиты и изувечены при защите своих училищ, хотя и Красная гвардия дорого платила за «победу». Наше училище пока не трогали. Нас считали «лояльными» вследствие какой-то хитрой дипломатии нашего начальства».
Из воспоминаний швейцара офицерского флигеля Конной гвардии Ивана Волохова:
«Услышав крики, я вышел на улицу и увидел, как большевики тащили какого-то юнкера, который отчаянно отбивался и кричал: «Я паж его величества Вуичь, не смейте меня трогать, вы за это ответите!» Одежда на нем была изорвана, шинель висела клочьями, по лицу текла кровь, но, несмотря на это, он вырывался у них из рук и все повторял: «Я паж его величества… Я увидел детское лицо, но на нем — только вера. Ни боязни, ни боли, несмотря на кровоподтеки, я не увидел. Потом они обратились к нему и сказали: «Хочешь у нас служить, тогда отпустим». «Паж его величества, — воскликнул он, — служил и будет служить только родине и царю, а не вам, разорителям и убийцам!» Тут, озлившись уже до конца, они подхватили его и, раскачав, бросили через перила в Мойку».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
