Вот и все содержание этой, хладной «поэзии». Г-н Майков обманывал нас; г. Вс. Крестовский усугубил обман — и вывел из заблуждения, как это всегда случается, когда хотят усугубить обман или очарование (это в особенности часто встречается в области администрации, когда пустоту и неумытость действительности хотят затемнить посредством приятных манер).
Но Майкова вам мало, вы хотите пройтись по части испанских романсов (кто писал испанские романсы из русских поэтов? но кто не писал их? Петр Исаич Вейнберг! вы не писывали ли испанских романсов?)*.
И вот вы пишете на белом листе: «Гитана».
Сначала все идет изрядно, то есть настолько изрядно, насколько это возможно испанской жгучести в переводе на русские «хладные» восторги. Но вот является на сцену нищий и просит у гитаны денег и хлеба.
Просит в песне, ради неба,Говорю ему я: «Брат!Нет ни денег, нет ни хлебаВ этой роскоши палат.Но взамен грошей да пищиЕсть лобзанья без ума,Прелесть тела — хочешь, нищий,Вместо хлеба — я сама!»
Мало вам «Гитаны» — вот вам «Затворница»*. Эта женщина с первых слов объявляет:
Запретный плод, как яд, и жгуч, и сладок; А я однаВникать во смысл таинственных загадок Обречена.
Сего недовольно. «Вникать во смысл таинственных загадок» одной скучно, — и вот затворница идет в сад.
И меж могил, где тень дерев неясных (?) Мрачней легла,Одну из нас — моих сестер несчастных — Я там нашла.
Она, как я, тайком сюда бежала С огнем в крови;Она, как я, томилась и страдала, Моля любви.
И поняли без слов мы взором счастья На дне души (?),Что обе мы так полны сладострастья, Так хороши…
И с грудью грудь слилась в объятьях жгучих — И плеском струйБыл заглушен в тени кустов пахучих Наш поцелуй.
И каждый раз приходим на свиданье Мы с ней с тех пор,Хоть, может быть, за грешный миг желанья Нас ждет костер.
«Ах!» — восклицает читатель, но восклицает не потому, чтобы лесбийская поэзия была противна ему, а потому, что она так прозаически, так голо, так пахуче-просто выражена. Читатель негодует, потому что перед ним происходит не история любви, с ее жгучими порываниями и стыдливыми возвратами, а только простой и несложный процесс плотского вожделения.
Г-ну Фету посчастливилось несколько более*; потому ли, что в стихотворениях этого поэта в самом деле преобладает невинная, несколько балетная грация, а не античный клубницизм, только и в подражаниях ему поползновение к клубничке сказалось с меньшею наготою. Вот лучшие стихотворения в фетовском роде:
I
На груди моей МиньоныЯ хотел бы отдохнуть,Чтоб под жаркою щекоюКолыхалась эта грудь,
Чтоб подслушало бы ухоШепот сердца твоего,Чтобы сердце рассказало,Сколько счастья у него. (Стр. 106.)
II
Мать в сердцах меня журила:«Я ль тебя не зарекала,Чтоб любви ты окаяннойПуще полымя бежала —
Да родительский зарок,Видно, был тебе не впрок!»— Мама, мама! что ж мне делать!..Я сама ее боялась,Да она-то во светлицу,Не спросясь, ко мне врываласьСквозь окошко, майским днем,С каждым солнечным лучом.Я бежала из светлицы,В темный сад от ней бежала, —А она мне тихим ветромВсе лицо исцеловала,И от мамы в ту же ночь,Увела тихонько дочь!.. (Стр. 114.)
III
Здесь-то, боже! сколько ягод,Сколько смелой земляники!Помнишь, как мы, ровно за год,Тут сходились без улики?Только раз, кажись, попалсяНам в кустах твой старый дядя,И потом, когда встречался,Все лукаво улыбался,На меня с тобою глядя… (Стр. 120.)
Даже русские сказки — и те могут произвести раздражение пленной мысли*. Для этого стоит только вспомнить нечто из слушанных в детстве сказок и изукрасить слышанное некоторыми внешними принадлежностями псевдонародной поэзии: рябинушку назвать разрябинушкой, почаще употреблять вводные словечки «что уж», «а и», «уж и» и т. д.
Как хотите, а это жалко. Потому что, в сущности, ведь г. Вс. Крестовский все-таки писатель не без таланта. В этом нам служат порукою как приведенные выше три стихотворения в фетовском роде, так и в особенности стихотворение «Теремок», которое вполне хорошо.
Гражданские мотивы
Сборник современных стихотворений, изданный под редакциею А. П. Пятковского. СПб. 1863
Песни скорбного поэта. СПб. 1863
Г-н Пятковский представляет собой цветок, выросший на почве российской гражданственности, которая, как известно, появилась на свет божий после Крымской войны и с тех пор развивается неуклонно и беспрерывно. Явились граждане озлобленные, скорбящие и обличающие, явились граждане веселые, умиляющиеся и благословляющие; г. Пятковский не нашел в себе способности ни благословлять, ни обличать собственными своими словами и потому возымел счастливую мысль благословлять и обличать посредством других. Эта история не новая; возникает новое направление, выступают на сцену новые деятели, а около них образуется целая толпа людей, которых занятия заключаются исключительно в сочувствии. Эти люди похаживают кругом («хоть бы посидеть-то мне около!» — восклицают они), посматривают, похваливают и попрашивают: «Пожалуйте списать!»* Если вы им добровольно не дадите, они и не спросясь возьмут да спишут, и не только спишут, но, пожалуй, и издадут.
Изданием «Гражданских мотивов» г. Пятковский доказал, что он не только цветок, но и изрядная пчела. Он собрал свой мед с двадцати двух поэтов (шутка!) и, собравши, не замедлил устроить литературный сот в 87 страничек, за который и желает получить по 50 к. за экземпляр. Мы ничего не говорим против трудолюбия этого цветка, сделавшегося пчелою: пускай себе собирает мед помаленьку; но решительно восстаем против претензии пчелы ценить свою деятельность столь высоко. Неужели г. Пятковский имел какое-нибудь основание вообразить, что книжка его может стоить дороже 5 к. сер.? Если же он возразит нам, что при книжке имеется собственное его оригинальное предисловие (четыре странички), то мы можем, пожалуй, набавить ему за это одну копейку серебром, но никак не больше. В какой степени ни с чем не сообразна назначенная г. Пятковский цена, это явствует из следующих расчетов. Предположим, что г. Пятковский издал свой литературный сот в числе пяти тысяч экземпляров (кто же, при его трудолюбии, может ему в том воспрепятствовать?); предположим также, что все пять тысяч экземпляров разойдутся (чего на свете не бывает!); стало быть, трудолюбивая пчела получит две тысячи пятьсот рублей; если исключить из этой суммы около четырехсот рублей за набор, печатанье и бумагу, да пятьсот рублей за комиссию в пользу книгопродавцев, все же останется на услаждение цветка тысяча шестьсот рублей — как хотите, а это уж слишком роскошно! Тогда как, если б г. Пятковский назначил книжке цену 6 коп. сер. (1 коп. за предисловие), как мы предположили выше, то расчет был бы следующий: полная сумма за все пять тысяч экземпляров 300 р.; за набор и печатание (6 листов по 18 р. за каждый) 108 р., за бумагу (60 стоп по 1 р. 50 коп. за стопу, ибо нет никакой надобности печатать «Гражданские мотивы» на отличной бумаге) 90 р. и за комиссию в пользу книгопродавцев 20 % или 60 р., итого издание стоило бы ему 258 р.; затем, осталось бы чистого барыша 42 р. Не правда ли, что этого совершенно достаточно для скромной и трудолюбивой пчелы?
Воззрения г. Пятковского на литературу и искусство просты до наивности. «Было бы невозможно теперь явиться Гомеру с его младенческой верой в богов преисподней», — говорит он, и затем очень тонко, в пяти строках рисует, почему, вместо Гомера, явился сначала Дант, а потом Бакон и Спиноза, а потом Шиллер и Гёте. Из этого видно, что г. Пятковский чистосердечно думает, что Гомер не может явиться именно только потому, что имел «младенческую веру в богов преисподней» (может быть, дескать, и обретаются где-нибудь Гомеры да имеют «младенческую веру в богов преисподней» — ну, и не смеют явиться!), да, быть может, еще и потому, что он был слепой (этого г. Пятковский не говорит, но, вероятно, скажет, когда издаст новый литературный сот). Что же касается собственно до гражданских чувств, то г. Пятковский имеет взгляд на этот предмет весьма оригинальный. Он видит, например, гражданский мотив даже в следующем стихотворении г. Майкова:
