ГЛАВА 3
В то утро сбор съемочной группы был назначен чуть позже обычного: мы меняли место съемочной площадки. Услышав, что открылась дверь, я подумала, что вошла горничная. Меня очень беспокоило, что и здоровье мое и мой вид становились все хуже и хуже. Когда я пять недель назад уезжала сюда из Голливуда, я была в отличной форме. А сейчас я выглядела так, словно все эти пять недель находилась на войне. Говоря по правде, мне даже пришло в голову, что, возможно, Оуэн ушел от меня именно потому, что я столько работала и позволила себе так скверно выглядеть. Потом я вернулась в спальню и стала искать спортивную рубашку. И тут я увидела Оуэна, который сам искал в шкафу рубашку. Он повернулся ко мне, держа рубашку в руке, как раз в тот момент, когда я вошла в комнату. Мы увидели друг друга более или менее одновременно. И в этот миг лицо его из веселого сразу сделалось мрачным. Меня это ужасно огорчило, словно при виде меня у Оуэна испортился весь день, который иначе мог бы быть просто прекрасным. То, что я оказалась в комнате тогда, когда должна была быть на съемках, помешало его совершенно безобидному желанию сменить рубашку. Оуэну это не понравилось.
И если лицо Оуэна как зеркало отражало его душу, то душа у него была абсолютно неблагодарной. Мне тут же захотелось прикрыть свое оголенное тело, и, отступив в ванную, я завернулась в большое полотенце.
Я решила, что вообще из ванной не выйду. Зачем лишние переживания, если от одного моего вида он чувствует себя несчастным? Да, по сути, он никогда особо и не стремился связываться со мной, если не считать самого начала наших отношений. Зачем мне его мучить?
Нет, подумала я, к чертовой матери! Мы, по крайней мере, могли бы поговорить. И, поплотнее закутавшись в полотенце, я вышла из ванной.
– Я не знал, что ты здесь, – сказал Оуэн.
– Если бы тебя хоть сколько-нибудь интересовало, как идут съемки, и их график, ты бы это знал, – сказала я. – Ты собираешься работать дальше или же нет?
При виде Оуэна я ощутила нечто вроде паралича. Я не испытывала ни малейшего желания выплеснуть на него все те сотни горьких слов, которые накопились у меня в душе.
– Собираюсь, – сказал Оуэн в ответ на мой вопрос. – Конечно!
Я чувствовала, что мне следует быть чрезвычайно осторожной – не надо смотреть ему в глаза, не надо задавать никаких прямых вопросов. Кроме того, я прямо физически ощущала беспорядок, царящий у меня в комнате. На всех стульях лежали кипы сценариев, или одежды, или еще черт знает чего. Не говоря уже о грудах шмотья и бумаг, валявшихся на полу. И потому мне было ужасно трудно придумать, как и где начать достойный разговор. Кроме кровати, в комнате ни одного другого чистого места не было.
– Ну, и когда же ты намереваешься снова посетить съемочную площадку? – спросила я.
На самом-то деле, мне хотелось, чтобы разговор начал он, а не я. Я надеялась, что он сам скажет что-нибудь точное и ясное. Мне было безразлично, что именно он скажет – пусть это будет самое для меня неприятное. Лишь бы все стало ясно, и я бы, наконец, знала, что к чему. Иногда слова из Оуэна приходилось вытягивать, как вытягивают из глубокого колодца бадью с водой. Для этого надо было много-много раз раскрутить лебедку. Оуэн сейчас спит с королевой Америки: вне сомнения, это обстоятельство должно придать ему достаточно духа, чтобы говорить со мной безо всяких обиняков.
Но нет, так не получилось. Оуэн молча стоял возле шкафа, держа в руке две безобразные рубашки в цветочек – словно само мое присутствие начисто разрушило его планы, которые иначе было бы так несложно осуществить: выбрать из двух безобразных рубашек одну. Я с тоской в сердце поняла, что взываю к Всевышнему, умоляя его заставить этого человека заговорить первым, чтобы мне не надо было этого делать самой. Мне казалось, что голосовые связки, нет не только они, но все органы внутри меня совершенно онемели. Если сейчас же ни он, ни я не заговорим, нам придется простоять тут весь день, посреди разбросанных останков нашей совместной жизни. Наконец, я подошла к постели и села на ее край.
– Ты не собираешься со мной разговаривать? – сказала я. – Я вовсе не хочу, чтобы ты передо мной извинялся или развеял ту святую веру, что ты внушил Шерри. Ничего такого мне не нужно. Мне бы хотелось только одного – чтобы ты мог мне сказать, что происходит. И тогда, возможно, я сумела бы как-то перестроить свою жизнь, чтобы мне не было больно.
Оуэн стал еще мрачнее, будто бы он знал, что именно этого я и потребую. Я начала бояться, что, вероятно, сошла с ума, или, по крайней мере, поступаю абсолютно не так, как все. Может, я была единственным человеческим существом, которое ни на миг не перестанет думать. Может, у других людей мозги включаются и отключаются, как светофоры на перекрестках.
– Я собирался на съемочную площадку, – наконец произнес Оуэн. – Мы разошлись.
В моем гадком сердце колыхнулась надежда.
– Разошлись? – спросила я. – После трех дней? О чем ты говоришь?
– Шлюха, – с горечью произнес Оуэн, имея в виду Шерри.
Но это вряд ли можно было воспринимать как объяснение. Не успела я попросить Оуэна высказаться более ясно, как он оказался поверх меня. Ощутив на своем лице его дыхание, я сразу почувствовала, как во мне разом пробудились все упорно подавляемые мною эмоции – и любовь, и ненависть в равной мере. Я не собиралась расплачиваться собою за отставку, полученную им только что от другой. Но преимущество было на его стороне. Оуэн был гораздо крупнее и сильнее меня.
И все же, если уж что-то я по-настоящему и умею, так это сопротивляться. На сей раз мне помогло то, что, выходя из ванной, я завернулась в большое полотенце, да еще обмотала его поплотнее, в два-три слоя. Крепко прижав руки к бокам, я низко опустила подбородок, и Оуэну досталась лишь малая толика моего тела. Он пришел в ярость, увидев, что я сжалась в комок, надежно защищенный обмотанным вокруг него полотенцем. Оуэн с такой силой рванул на себя полотенце, что оно лопнуло прямо у меня на голове.
– Что с тобой? – спросил он таким тоном, будто мое поведение было не чем иным, как безмерным упрямством – как это я смею сопротивляться, когда я ему так нужна!
Оуэн даже умудрился расстегнуть брюки и нужда его стала совершенно очевидной, все было понятно без лишних слов. Однако самый факт, что у него не было на мой счет никаких сомнений, только заставил мои тормоза работать на всю мощь. Осознав, что вот так запросто разорвать обернутое вокруг меня полотенце ему не удастся, Оуэн вдруг сел, ожидая того момента, когда я сама попробую сделать это физическое усилие. Он по-прежнему пытался меня поцеловать, хотя бы для того, чтобы я не начала говорить. Оуэн слишком хорошо меня знал и понимал, что если я начну говорить, то разозлюсь еще больше. В этом инстинкт его не обманывал. И если ему удастся побороть меня в этом, то он сумеет овладеть мной целиком. А половой акт неминуемо приведет к прощению, после чего все недоразумения будут забыты, и их причина покажется слишком незначительной.
