Читаем без скачивания Cамарская вольница. Степан Разин - Владимир Буртовой

Ныне под утро от того неотвязчивого сна воевода князь Иван Богданович, разметавшись в постели, даже головой саданул в витую железную спинку кровати, да так резво, что шишка тут же вздулась! И теперь воевода сидит за столом в просторном парчовом халате, в ночном колпаке и в теплых шлепанцах. Да держит в холщовой тряпице кусочек льда у левого виска, и никакие путные мысли ему не идут в голову, разве что позвать попа да освятить спальню, чтоб изогнать оттуда бесовские видения!

В скорбно-обиженной позе и застал его чуть свет холоп Спирька, на цыпочках войдя в кабинет без стука, узрел, что воевода уже встал, легонько кашлянул, давая о себе знать.

— Тебе чего, изверг? — вскинулся воевода Иван Богданович: мало того, что по ночам в дурном сне является погубить князя, так и при свете божьем от него никакого покоя нет!

Опешивший Спирька — где ему было догадаться о злосчастном сне князюшки? — захлопал выпуклыми серыми глазами, попятился к двери, бормоча неразборчиво:

— Да гонец, батюшка воевода, гонец…

— Говори, тать ночной, коль всунулся! Что за гонец у тебя такую рань? Откель?

— Да от Саратова, батюшка воевода, — Спирька воспрянул духом — в гневе князюшка мог и посохом голову холопью проломить за будь здоров! — Прибежал оттуда воровскими казаками побитый стрелецкий голова Давыдов. Да тот, что из Казани! — добавил Спирька таким тоном, будто князь Иван Богданович обязался перед ним помнить каждого стрелецкого голову на Руси! — К вам, князь-батюшка, настоятельно и не евши даже ломится. Говорит, беда большая с Понизовья грядет! — А у самого лохматая из-за бороды и усов рожа в каком-то плутовском умысле расползается шире плеч, беде будто бы несказанно радуясь. — Пустить ли, князюшка?

Князь Иван Богданович кинул лед в горшок с холодной водой, ручником вытер висок, ногой от нетерпения притопнул, сказав:

— Да как не пускать! Как не пускать, ежели я денно и нощно жду вестей с Понизовья! Для того и иноземца Марка со стрельцами туда погнал! Живо ко мне его, каков ни есть!

Спирька старательно прикрыл за собой дверь, недоумевая, откуда у воеводы на лбу шишка взялась. Неужто поскользнулся да шмякнулся? И загремел сапожищами по коридору, а потом и по ступенькам вниз. Не прошло и минуты ожидания, как послышались торопливые шаги в обратном направлении.

Беглого взгляда было довольно, чтобы понять: стрелецкий голова около суток не слезал с коня: мундир пропылен, лицо в грязных разводьях, и пахло от него, как от загнанной лошади…

Тимофей Давыдов с трудом отбил воеводе и князю глубокий поклон, чуть было не кувыркнулся головой на медвежью шкуру, выстланную у порога, сделал торопливый шаг вперед и тем удержался от конфуза.

— Вижу, с дурными вестями пригнал к Синбирску, так ли? — Воевода Иван Богданович, сказать по совести, и не ждал добрых-то вестей с Понизовья, особенно после позорной сдачи стрельцами каменной Астрахани с ее могучим кремлем. — Садись на лавку, коль ноги не держат, да сказывай.

Стащив головной убор перед князем, Тимофей Давыдов с дрожью в ногах сел на краешек светло-голубой лавки, у самой двери, и подробнее, хотя и сбивчиво, рассказал о своем хождении с казанскими и самарскими стрельцами на степняков к Иргизу и к Саратову, потом о разинских подлазчиках с прелестными письмами, о восстании в городе, накануне прихода туда передового отряда донских казаков на легких челнах.

— Что с воеводою Лутохиным воры сотворили? Побили? — Воевода князь Иван Богданович ногтями впился в кожаную обшивку кресла, кинул острый взгляд на стрелецкого голову, готовый взвалить вину за происшедшее под Саратовом на этого незадачливого, как ему казалось, стрелецкого начальника.

Тимофей Давыдов пересказал все, что Назарка Васильев узнал от саратовских мятежников, о том, как у переволоки на Усе его нагнали разинские легкие челны и погубили его товарищей.

— Тамо и ваш, князь-батюшка Иван Богданович, рейтарский ротмистр Марк пропал, и его стрельцы. Кто на струге был, да и те, что с нами в челне пошли… Не верится, что мне да пятидесятнику Господь помог от воров уйти.

— Отчего же твои стрельцы своровали и ушли из Саратова? — Полные щеки воеводы налились краской гнева, кипевшего в нем, хотя он сам сознавал, что такой ничтожной силой воровского атамана не унять. — Надобно их похватать, как прибудут к Синбирску, да крепкий сыск о заводчиках учинить! — Потом наказал строго: — Ступай в баню. Опосля подкормись да жди своих стрельцов. Негоже им в Казань приходить без командира, зряшним разговором посеют страхи средь черни. А я спишусь с кравчим и воеводою Петром Урусовым в Казани, как тебе далее быть. Может, и в Синбирске останетесь альбо к Белому Яру пойдете… Ступай! На воеводском дворе сыщешь дьяка приказной избы Ларьку Ермолаева, он тебе укажет, где на постой разместиться с пятидесятником.

Стрелецкий голова вышел. Иван Богданович отшвырнул от себя на край стола кипу челобитных — не время досужие жалобы разбирать! — кликнул холопа Спирьку одеваться, спустился вниз, один, без домочадцев, принял завтрак и на легком возке проехал к приказной избе, где размещались земский и разбойный приказы. Ныне у тех и других хлопот было предостаточно, и едва воевода вошел, миновал большую горницу с подьячими, как к нему торкнулся дьяк Ларион Ермолаев, в длинном новеньком кафтане светло-зеленого сукна и с голубым поясом. Бородка подстрижена острым клинышком, усишки искручены, розовое без морщин лицо говорило о завидном здоровье дьяка и о его благопристойной семейной жизни. Голубые веселые глаза изливали на воеводу теплый свет, словно молчаливые святые угодники с иконостаса. За эти истинно ангельские глаза и любил воевода дьяка, хотя знал за ним далеко не ангельские делишки…

— Что у тебя, Ларька? — спросил воевода, с помощью дьяка снимая верхний, голубого сукна кафтан с голубой же шелковой подкладкой. — Повесь сам. Стрелецкий голова Давыдов был?

— Был, князь воевода Иван Богданович, — повесив кафтан воеводы на колышек, с поклоном ответил Ларион. — И по моему наущению после обеда в челне вместе с пятидесятником выедет к Белому Яру встречь своим стругам, чтоб привести их к Синбирску, аки рать воинскую, а не лезть сюда напуганным стадом, посадских не переполошить…

— Хвалю за смекалку, Ларька. — Воевода одобрительно тряхнул пышными волосами, на лбу открылись широкие залысины, верный признак, что годы покатились под уклон отпущенной Господом жизни. — Чти, что за бумагу принес? Не безделица какая?

— По нынешнему смутному времени весьма важная бумага. Чту вашей милости в размышление. — И дьяк Ларион, отставляя лист от глаз на всю вытянутую руку, внятно прочитал: — «По указу великого государя строимся мы на Арбузинских полях и построили мы, небольшие люди, избы и живем с семьями, а люди мы скудные и бедные, помираем голодной смертью, да и в тех слободах ныне живут священники, а служить им негде, и нам, небольшим людям, на часовни и на церковное строение всякого заводу строить невмочь и нечем, да и к тем же слободам подошли озера и истоки, а владеют ими на откупу откупщики…»

Воевода князь Иван Богданович, сделав знак прервать чтение, уселся в кресло, с минуту смотрел на молча полусклонившегося дьяка, потом решил:

— Пошли сыск учинить, кто заводчик сией смутной жалобы, да прикажи взгреть плетьми, чтоб неповадно было роптать, потому как строятся те слободы по укрепленной линии по указу великого государя и царя Алексея Михайловича! А что церкви себе не построили, то всей той Арбузинской слободе грех великий, и негоже отговариваться, что лесу брать негде. Сыщут… Еще у тебя что?

— Еще уведомился я, воевода и князь Иван Богданович, что быть на Самаре беде от тамошних стрельцов… Как и на всем Понизовье.

— Что так? — насторожился воевода: и у самого синбирские стрельцы под боком! Надежны ли? Не своруют ли?

Явился днями из Самары наш посадский человек Федька Чебоксаренин, у которого на Самаре сродственник. Так тот Федька доподлинно прознал, что самарские стрельцы челобитную к великому государю писали, якобы они после калмыцкого и башкирского набега обедняли, и обнищали, и стали наги и босы, а жалованья им от казны давно нет. Лошадей, дескать, купить не на что, а те, что были, калмыками угнаны альбо в осаде пали, и со всякой нужды в конец погибают и помирают голодной смертью. Да писали это с изветом на тамошнего воеводу Алфимова, что «не ведает царь, что, дескать, творит на Самаре псарь!»

— Да-да, пожалеть можно Ивашку Алфимова, — вздохнул Иван Богданович и глянул на иконостас, но не перекрестился, — потому как в сей час он, может быть, уже в руках донских казаков. О том я от Давыдова известился и хочу, не мешкая, отписать в приказ Казанского дворца к государю-батюшке. Да еще к приятелю моему саранскому воеводе стольнику князю Никите Приимков-Ростовскому, чтоб был готов к лихому напастию… А поскольку бережения ради от дурных слухов в городе не хочу звать языкастых подьячих, бери, Ларька, перо и бумагу, я наговорю, что писать надобно…