Читаем без скачивания Людовик и Елизавета - Евгений Маурин

Допрашивали его в самом застенке. Один палач разжигал жаровню, другой подтачивал зубья разных адских инструментов, третий испытывал дыбу. Картина была не из веселых, но на спокойное настроение Ханыкова она нисколько не повлияла.

"Ну, что же, умереть, так умереть, — подумал он. — Ничего! Немного пожито, зато здорово! Будет чем на том свете землю помянуть!"

Шаховской приступил к допросу, но оказалось, что со смелым капитаном было не так-то легко сладить.

На обычные вопросы о звании, чине и летах Ханыков отрезал:

— Да будет вам, князь, дурака ломать! В первый раз, что ли, меня увидели? Сами не хуже меня знаете, кто я такой. А вот вы мне сначала скажите, по какому такому праву меня арестовали и в чем меня обвиняют?

— В свое время узнаете, — сухо ответил князь Шаховской.

— Ну, так и я в свое время на ваши вопросы отвечать буду, — отрезал Ханыков и повернулся спиной к Шаховскому.

Князь даже зубами заскрипел от бешенства. Будь на то его воля, то скоро бы молодчик заговорил иначе. Но правительница строго приказала с пыткой подождать до тех пор, пока не будут арестованы другие соучастники. Она решилась с тяжелым сердцем пойти «ва-банк»: ночью предполагалось двинуть из Петербурга Преображенский полк, на чем уже давно настаивал принц Антон, а как только эта опасная войсковая часть будет вне Петербурга, так сейчас же предполагали арестовать Лестока, Воронцова, а к помещениям царевны и французского посла приставить караул. Анна Леопольдовна долго не решалась проявить этот необходимый акт полноты твердости власти, но последние сообщения из-за границы поколебали ее нерешимость.

Из допроса Ханыкова правительница рассчитывала получить кое-какие сведения, которые помогли бы узнать имена наиболее опасных членов заговора. Напрасно ей доказывали, что без пытки такой человек, как Ханыков, и слова не скажет; правительница стояла на своем и соглашалась на пытку только после удаления преображенцев.

Поэтому Шаховской мог только грозить, ругаться, осыпать бессмысленными проклятиями арестованного, но не перейти к действию. Ханыков же то смеялся в ответ, то весьма недвусмысленно говорил:

— Ну, погоди, князь! Только выйду я отсюда, так я тебя научу, как следует разговаривать с дворянином и офицером!

— Для этого надо сначала выйти отсюда, — с дьявольской усмешкой возразил Шаховской.

Так от Ханыкова ничего и не добились. Взбешенный Шаховской приказал отправить арестованного обратно в камеру и ушел с докладом к правительнице.

Ушел и Кривой. Видно было, что его мучает какая-то тяжелая дума.

— Да, да, от этого все будет зависеть! — шептал он.

Дома его ждал уже тот самый агент, от сообщенияткоторого "все должно было зависеть".

— Ну что? — спросил его Кривой, — сделал, как я тебе сказал?

— Все сделал, Семен Никанорович!

— Что же преображенцы?

— Они шумят и говорят, что не выйдут из Петербурга, не оставят ее высочества на съедение врагам. Если же будет отдан такой приказ, то они пойдут прямо ко дворцу и арестуют правительницу!

— И они это сделают! — задумчиво сказал Кривой.

Отпустив агента, он прошелся несколько раз по комнате. Вдруг складки на его лбу разгладились, лицо приняло спокойное выражение: решение было принято, жребий брошен!

Тогда он велел позвать к себе Ваньку, который был «заказан» еще с утра.

— Здравствуй, Иуда-предатель! — приветствовал он Каина.

Тот состроил удивленное лицо.

— Полно, брат, гримасничать-то! — сурово перебил его Кривой. — Не отвертишься! Давно я за тобой слежу и все теперь знаю! Сказывай, за сколько серебренников ты нас предал?

— Да что это вы, Семен Никанорович? — вконец разобиделся сыщик. — Вот и служи вам после этого! Я, можно сказать, недосыпаю, недоедаю, чтобы получше услужить, а вы мне экие слова говорите!

— Полно, говорю тебе! — еще суровее отрезал Семен. — Куда пропал посольский лакей, после того как я хотел его помимо тебя к услугам взять, а вы с ним в кабаке покутили? Почему ни царевна, ни ее врач в обычный день из дома не вышли?

— Да я-то почем знаю? Мало ли у нас людей пропадает! А что касается ее высочества да доктора, то, может быть, кто-нибудь предупредил их. Может быть, вы сами проболтались зря, а потому на меня валите!

— Дурашка! — сказал Кривой, внимательно наблюдая за малейшим движением Каина, — кто же мог их кроме тебя предупредить, раз об этом никто не знал? Ведь их никто и не собирался арестовывать; это я нарочно придумал, чтобы тебя поймать! Ну, выкладывай все, что есть! Как далеко заговор зашел?

Вместо ответа Ванька быстрым движением достал из-за пазухи нож и кинулся на Кривого. Но тот ожидал этого и, выставив вперед руку, вооруженную заряженным пистолетом, крикнул:

— Стой! Еще один шаг, и я прострелю твою безмозглую башку! А теперь живо! Спрячь нож обратно, руки сложи на груди и подойди ко мне! Да помни: если ты хоть пальцем пошевельнешь, так я тебя тут же пристрелю!

С глухим проклятием Ванька подошел со сложенными на груди руками к Кривому.

— Дурашка! — ласково сказал Каину Семен. — Как ты не понимаешь, что если бы я хотел тебе зла, то взял бы тебя в застенок и стал бы под пыткой допрашивать? А я с тобой с глазу на глаз разговариваю! Значит, я тебя не допрашиваю, а расспрашиваю; значит, мне это на что-нибудь нужно, а ты мне стольким обязан, что должен беспрекословно ответить на все мои вопросы!

— Да ничего я не знаю, Семен Никанорович, — попытался упорствовать Ванька.

— Не лги, Ванька, ни к чему! Пойми меня, ведь я о твоем предательстве давно узнал; я молчал потому, что хотел окончательно увериться. А нужно мне это было вот зачем. Я не верю в силу и долголетие Брауншвейгского дома. Все это время, пока правительница распоряжалась государственными делами, я присматривался к ней и мало-помалу уверился, что не ей держать в руках кормило власти. И не умеет она, да и руки слабы, да и женщина она больно вздорная. И вот как раз, когда я в этом окончательно уверился, мне пришло в голову, что с тобой в последнее время творится что-то странное. Я придумал фокус с арестом царевны и Лестока, и ты в эту ловушку как кур во щи влопался. Тогда я стал думать: не такой парень Ванька, чтобы зря перекинуться на другую сторону; если же он сделал это, значит, там дела идут хорошо, а у нас плохо. Так зачем же мне-то самому зря пропадать? Принца я не спасу, а себя погублю. Я устал, Ванька, вечно плясать на острие меча; мне надоело постоянно рисковать головой за других. У меня была тяжелая жизнь в прошлом, я всем жертвовал, чтобы добиться спокойной старости. И вот теперь у меня имеется домик, есть и деньги. Я могу спокойно дожить свой век. Но ведь вступи сегодня на престол Елизавета Петровна, — и я сразу всего лишусь; не простят мне прошлой службы! Сейчас в моих руках важная тайна. Если я удержу ее при себе, то дело заговора надолго отсрочится; если же разоблачу ее, но у вас там ничего не готово, тогда это может стоить мне головы. Я не ищу никаких выгод, не жду от нового царствования никаких милостей. Пусть только меня оставят доживать свой век. Вот я и хотел с тобой по душам переговорить. Ведь если бы не я, то плавал бы ты в Москве по мелкой воде, а то и голову на плахе сложил бы. За мою помощь я жду от тебя только одного: будь со мной откровенен. Смотри, я открою тебе все двери: никого поблизости нет, никто нас не может подслушать. Тебе бояться нечего.

Искренний тон Кривого произвел свое действие на Ваньку. Он понимал что теперь действительно нечего бояться предательства. Ведь того, что уже знал Кривой, было совершенно достаточно для предания Ваньки следствию и пыткам. Кривой этого не сделал, он расспрашивал добром — значит, он действительно не замышляет злого.

— Я сам многого не знаю, Семен Никанорович, — ответил Ванька подумав. — Меня близко к заговору не подпускают. Велят обо всем доносить, за малейшую услугу платят щедро, но ничего важного не раскрывают. Одно только я понял: дело не за горами. Недавно мне пришлось слышать, как царевна сказала Воронцову: "Момент еще не настал, но он очень скоро настанет!"

— Она ошибается! — воскликнул Кривой, — да, ошибается, и эта ошибка может ей дорого стоить! Момент именно настал, и, если им теперь не воспользуются, то дело может затянуться и стать сомнительным…

Они поговорили еще немного и вскоре Кривой отпустил Ваньку, а сам отправился в помещение Тайной канцелярии проверять камеры арестованных.

Обойдя, чтобы не вызывать напрасных подозрений, всех арестованных и поговорив с каждым из них, Семен напоследок зашел в камеру Ханыкова.

— А, главному палачу и застеночных дел мастеру почтение! — с незыблемым спокойствием приветствовал его капитан.

— Ваше высокоблагородие, — без всякого вступления начал Кривой в ответ, — выслушайте меня хорошенько! Сегодня в девять часов вечера вся стража заснет, так как ей в пищу будет подсыпано сонное зелье. Разденьте кого-нибудь из сторожей, оденьте его в свое платье, стащите в камеру, а сами в его платье бегите к ее высочеству и скажите…