— Эх, русские… Говорят, проклятый богом народ. Нет! Нам великое подавай, мы лишь тогда люди, когда все как одно целое, волною океанской — эдакое, знаете ли, русское цунами. Воображаете, по всей земле? И ведь это дело вполне возможное — создать организацию. Я всё в точности продумал. Это будет небывалая организация, ничего общего с тем, что было. Не надо нам единомыслия! И единоначалия не надо. И никаких горячих дел! Никаких программ и списков заговорщиков! Формально как бы и ничего нет, а результат, я вас уверяю, будет. Нужно лишь ходить друг к другу в гости и пить чай!
— Просто ходить и пить? — заинтересовался Данила. Иногда идейный бред, если он талантливый, благотворно действует на человека. — Таков план радикальных действий?
— Именно! Никаких действий! Просто ходить в гости и пить чай. Только это. Я, вы, миллионы интеллигентов — друг к другу в гости. Неизбежно возникает единое психополе; назовем его хотя бы общим мнением. Вот тогда-то мы станем как единое целое! Солидарность мнений — это большая сила. Человек чувствует себя кем-то, если он един в мнении с остальными. Все эти начальники как пыль разлетятся, тогда уж нам не пропасть поодиночке; а для этого нужно лишь ходить в гости и пить чай.
— Не получится одного мнения на всех. У интеллектуалов тем более.
— А никто не будет навязывать. Главное, чтобы все знали о мнениях всех, это и образует общее психополе. И потом, втайне от самих себя, люди хотят быть согласны друг с другом. А если можно быть согласным, не соглашаясь — кто ж откажется?
Похоже, Аполлинарий Матвеевич высказался — умолк в ожидании неизбежного понимания. Данила вдруг увидел: что-то задушевное явилось во взгляде Аполлинария Матвеевича, словно сама эта душа открылась навстречу ответному движению, не сомневаясь в полном сочувствии. Данила понял — перед ним «человек одной идеи», и только ею он держится на белом свете.
Но идея-то бредовая, вот в чем дело. Так-то так, но поди попробуй эдак сразу ухватить — почему? И еще что-то… «Да ведь он уже записал меня в свое «безумное чаепитие», и чуть ли не главной фигурой — каким-нибудь генератором мнений». И, скорее рассуждая вслух, чем возражая собеседнику, Данила пустился излагать первое, что пришло в голову:
— Мне сейчас вот что пришло в голову, такая мысль. Ничто в этом мире, никакое множество, не может действовать как единое целое, если оно не принадлежит одному метасуществу. Непонятно? Объясняю. Клетки нашего организма потому так слаженно действуют, что человек для них — единое метасущество. Отлетела душа — и клетки распадаются. То же и с вашей организацией, не получится из нее волны цунами. Без метасущества разговоры на кухне так и останутся разговорами на кухне. Это как раз на Западе было бы занятно: у них недостаток общения, а у нас всё разобьется о русский характер. Знаете, сколько характеров сидит в душе у русского? Конечно, несколько характеров в одном человеке — это психопатология, поэтому обозначим сей феномен более корректно — образами морали.
В каждом народе возможно выявить одну главенствующую систему ценностей и поведения, то бишь мораль. Она, само собою, вбирает в себя исторический опыт нации, но не имеет его прямой причиной. Исторические условия — это носители конкретной системы морали, на них она опирается. Итак, у каждой нации есть такая система или образ, один на всю нацию. Но не то у русских. В русском человеке уживается без пересечений друг с другом по крайней мере пять таких образов морали.
Первая исторически очевидна — «мораль сильного». Прав тот, кто сильнее. Вооруженный муж времен княжества Московского мужем и считался, а всякий прочий, невооруженный — мужем не был, смерд, мужик. А мораль, она потому и мораль, что разделяется всеми членами общества. И смерд принимал свою роль.
Второй образ морали — общинный. Здесь чувство локтя, корпоративной солидарности, круговой поруки. Работа не ради живота своего, а для общего дела, коллектива. Муж-то он, конечно, муж, а против мнения дружины — не сметь.
Образ третий, специфически русский — «волюшка вольная». Сюда мы отнесем и знаменитого ухаря-молодца, каковым мог себя выказать и муж, и смерд, и даже царь-батюшка. То есть пропадай оно всё пропадом, а вот покажу-ка я себя, поведу плечом, а там будь что будет. Заметь, Аполлинарий Матвеевич, без этого образа не пересилить русским татарского ига и ига собственных мужей, заметь это хорошенько, когда будешь о пагубном влиянии иностранщины рассуждать. Но этот образ, конечно, шире только ухарства, он предполагает и неудержимость, и вместе с тем непреклонность: Ермак и его дружина, казаки и прочий вольный люд. Здесь же и разбойный дух, и опять те же казаки, тот же Ермак. «Воля вольная» не имеет в себе направленности, направленность она берет извне.
Четвертый образ — «раб». Все были рабы: и мужи, и князья, и смерды, и иноки. Все. Не по формальному распределению ролей, а по зову души. Отсюда иррациональная для иностранца любовь к царю и раболепствование перед мельчайшим же чиновником.
Но есть и пятая мораль, высший ее образ. Она все эти четыре образа освещает особым, немирским светом: православная мораль. В ней все равны перед Богом. В ней неустанное искание правды, опять же иностранцу непостижимое, отсюда вся русская литература.
А теперь рассмотрим систему в динамике. Начальство дурное, власть губительная для простого мужика, а что он от нее добивается? Не мягкости, нет, а правды! Пускай ты меня дерешь, но дери за дело! Или вот: помещик дуреет, соответственно, спалили усадьбу. Ни в жисть не доищешься кто, что, как. Круговая порука. Казенный закон применить? Понятно, что надо сотрудничать со следствием, но нельзя нарушить общинный закон — и это все понимают: и следователи, и судьи, и генерал-прокуроры. Вот, у Гоголя в конце второго тома. О чем говорит генерал-губернатор чиновникам, понимая, что все берут и будут брать и ловчить? То-то. Только другим образом морали можно этому воспрепятствовать! Любым из перечисленных.
Потому иностранцу не понять, что американский суд на здешней почве совсем не тот суд. Для них варварство, а для нас — селяви. И иначе не выходит. Живет в коллективе душа-парень, как все люто ругает начальство, как все выпивает на торжествах; мил, скромен, застенчив. С сочувствием ко всем претерпевшим от начальственной дури. И вдруг его самого выдвигают в руководители. Всё. Нет больше души-парня — есть хладнокровный изувер, что воспринимается всеми как должное.
Или политзаключенный в лагере, доходяга. Закоренелый атеист, казалось бы, православная мораль в нем атрофирована. Но какое чувство правды! Верит в «правое дело», если сам партийный, или в человеческое достоинство; и эту веру ни один вохровец не вышибет: «Ты можешь избить меня, уничтожить, но не можешь убить во мне человека!» Значит, образ остается, живет! А чуть попустит того же зэка, — попадет в санчасть — и пожалуйте, чтение стихов по ночам, дискуссии: вот вам и «волюшка вольная».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
