Читаем без скачивания Викторианский Лондон - Лайза Пикард

Первое, что бросалось в глаза посетителю тюрьмы, это «образцовая чистота, как у голландцев… Здесь было очень светло и красиво… Сразу же приходило на ум явное сходство с Хрустальным дворцом… Создавалось впечатление, что большинство лиц, которым доверен надзор за узниками, руководствуется в своем отношении к ним самыми гуманными и добрыми побуждениями».[875] Заключенных обучали ремеслу — портняжному, сапожному, ткацкому, этим они могли зарабатывать около 8 пенсов в неделю. «Некоторые из тех, у кого были длительные сроки, могли при выходе на свободу получить до 20 фунтов, к тому же им выдавали хороший комплект одежды, в соответствии с их общественным положением, чтобы у них на воле была возможность начать новую жизнь». Раз в день, если не было дождя, узников выводили из камер на прогулку. Они совершали свой моцион партиями по 130 человек, образуя два круга. Расстояние между заключенными составляло 15 футов, и им запрещали приближаться друг к другу. Они были обязаны хранить молчание и в церкви, и в одиночной камере, но ухитрялись переговариваться, не шевеля губами.[876]

А теперь перейдем к тому, что считаем негативным аспектом данной идиллической картины — к «системе изоляции». Главный тюремный инспектор определял ее так: «каждый заключенный помещен в отдельную камеру, которая днем становится для него мастерской, а ночью — спальней… Это не только предотвращает общение заключенного с соседями, но и заставляет его поразмышлять над своей жизнью», — что, несомненно, ведет к нравственному возрождению. Узников называли только по номерам. Когда их выводили из камер на прогулку или на ежедневный молебен в церкви, на каждом был головной убор с широким, опущенным на лицо козырьком, где имелись прорези для глаз, так, чтобы никто не мог быть узнан соседями.[877] За примерное поведение заключенные получали привилегию работать в пекарне или на кухне «с открытым лицом», разумеется, молча, а также большие порции еды и возможность свиданий. Нежелание сотрудничать каралось одиночным заключением в карцере, в полной темноте, где арестант обычно проводил два-три дня, а порой и три недели. После такой психологической обработки узников переводили в тюрьмы Портсмута, Вулиджа и Портленда для использования на «общественных работах», что, безусловно, воспринималось большинством как некоторое облегчение.

Казалось бы, все было задумано с добрыми намерениями. Содержание в чистоте и предоставление личного пространства не шли ни в какое сравнение с теми условиями, в которых жило большинство заключенных на воле, но психологический эффект «системы изоляции» был разрушительным. В среднем узникам было от 15 до 25 лет. Представить только, каково им было находиться в изоляции от других людей, подобно париям. Поначалу начальство отмечало необычайно высокое число самоубийств, но по мере увеличения количества прогулок (в масках) это число наполовину снизилось. И все же этот показатель был выше, чем в других тюрьмах.

В Брикстонской женской тюрьме содержалось 700 узниц, и почти весь персонал был женским.[878] Начальник тюремной медчасти в 1854 году с сожалением отмечал: «женщины переносят тюремное заключение хуже мужчин», но «в Брикстоне отношение к ним было гуманным и сочувственным и при этом не менее эффективным, чем в других тюрьмах». Женщин звали по именам, а не по номерам. Здесь имелись ясли для детей, рожденных узницами Брикстона в неволе, но других их детей отправляли в работный дом. Тюремная одежда состояла из свободного покроя красно-коричневого платья, синего в клетку фартука и маленькой, плотно облегавшей голову белой полотняной шапочки. На прогулках они ходили парами вокруг лужаек и клумб и при этом оживленно болтали (курсив мой). «Быть может, большинство этих несчастных питались в неволе лучше, чем в своей прежней жизни», а в больничном рационе присутствовали даже такие роскошные блюда, как рыба и отбивные котлеты. Работа для женщин заключалась в пошиве бумазейного нательного белья, изготовлении корсетов, стирке и глажке белья по договоренности с тюремным начальством, пошиве сорочек, которые иногда закупали «Мозез и сын» и другие фирмы. «Неудивительно, — отмечали Мейхью и Бинни, — что честным женщинам не удавалось прожить на заработок от пошива сорочек».

Вплоть до 1853 года в Австралию ежегодно ссылали в среднем 460 осужденных.[879] К 1853 году в Австралии находились 6000 каторжников, а на Бермудах и в Гибралтаре — 2650. Обычно приговор выносился на семь лет, но случалось и на десять, четырнадцать, а то и пятнадцать лет. Очень редко в документах приводятся жуткие списки «регистрации смертей и прибывших на пожизненное поселение» — судебное решение лишало осужденного возможности вернуться в Англию. При всем том у ссыльных мужчин и женщин был шанс, возможно иллюзорный, начать на новом месте новую жизнь. После 1853 года колонии по вполне понятным причинам отказались впредь быть «помойкой» для английских каторжан, поскольку каторжные работы в Англии большей частью заменялись ссылкой в колонии. Пришлось осужденным на семь или десять лет ссылки заменить сроки на четыре-пять лет тюремного заключения в Англии. В колонии отныне отправляли только тех, у кого срок наказания составлял четырнадцать лет или был пожизненным.

Как правило, мест заключения было недостаточно, а потому некоторых арестантов отправляли в плавучие тюрьмы в Вулидж, в получасе езды по железной дороге. Здесь находились старые боевые корабли, еще с 1779 года использовавшиеся для размещения осужденных, которых привлекали к работам по углублению дна Темзы.

«Поначалу это считалось временной мерой, вызванной обстоятельствами, однако старые военные корабли почти на полстолетия стали вместилищем для самых закоренелых преступников, свозимых из всех тюрем Соединенного Королевства».[880] В 1841 году здесь размещались 3552 узника. В этих тюрьмах всегда было сыро, темно и полно вшей. Самым большим из кораблей в Вулидже был «Дифайэнс», 74-х-орудийный корабль с 500 узниками на трех палубах, которые спали в гамаках, натянутых так туго, что они врезались в тело. «Уорриор» тоже был 74-х-орудийным кораблем. (Число орудий свидетельствовало о размерах судна. Разумеется, орудия давно были сняты, равно как мачты и прочее оснащение.) На нем размещались 450 заключенных. «Юнайт» был плавучим госпиталем, способным содержать 58 пациентов в относительно комфортных условиях; здесь были железные койки, каждый день давали хороший чай и две унции вина, половину бараньей головы, а также молоко, хлеб и масло. И наконец «Салфер», который использовался как прачечная. Это был 30-ти-орудийный шлюп, разжалованный до разряда плавучей прачечной, где трое узников стирали арестантскую одежду и развешивали ее на веревках, натянутых между обломками мачт, подобно флагам, когда корабль был «разукрашен от носовой части до кормы».

Возможно, в каком-то отношении жизнь на борту плавучей тюрьмы была не такой уж плохой. Каждую неделю узникам выдавали чистую одежду, им дозволялись свидания и письма раз в три месяца. Работали они с 7.30 до 5 вечера (зимой — до четырех) с часовым перерывом на обед, с обязательным обучением и чтением молитв с 6.45 до 8.30 вечера, а в 9 отправлялись в постель, вернее, в гамак (зимой — в восемь). На обед они получали 6 унций мяса, фунт картофеля и 9 унций хлеба. Завтрак и ужин состояли из хлеба и какао или овсянки. Три часа в неделю отводилось на обучение чтению, письму и арифметике, по часу на каждый предмет. Узникам выплачивали «наградные» за выполняемую работу, главным образом, укрепление дамб и углубление русла реки. Заработок мог составлять 6 пенсов в неделю, которые накапливались до момента выхода на свободу; тогда они получали на руки половину накопленных денег, комплект верхней одежды и белья, а оставшуюся половину суммы могли получить по прошествии двух-трех месяцев. Это было разумно. Обычно, оказавшись наконец на воле, трудно было устоять и не прокутить все. Узникам, однако, воспрещалось разговаривать с соседями, за исключением одного часа в воскресенье после молитвы, их не обучали ремеслам, которые могли бы прокормить их после освобождения, а умерших зарывали на болотах, окружавших тюрьму, и место их погребения никак не обозначалось.

Арестант, который решением суда приговаривался к «тяжким работам», вынужден был отбывать наказание на чем-то вроде «бегущей дорожки» — устройстве, применяемом в британских тюрьмах с 1817 года. «Идея состояла в том, что цилиндр вращался под тяжестью находившегося на нем человека, когда он перемещался вперед… Тюремных надзирателей, которые могли повернуть храповик и тем самым затруднить вращение цилиндра, заключенные метко прозвали „шурупами“».[881] Арестанты ненавидели эти устройства, называли «перемалывателями ветра», подчеркивая бессмысленность своего вынужденного занятия. Каждый день 12 человек одновременно делали 24 шага вперед, потом перемещались на 8 дюймов в сторону, совершая это по пятнадцать раз на дню по пятнадцать минут с перерывами на другие занятия, и все это, разумеется, молча.