десятков человек постной пищей так, чтобы и пост был соблюден во всей строгости, какую кто себе положил – кто ел рыбу, кто одно грибное, – и чтобы обед был парадный, именинный, сытный, обильный, вкусный. В то же время надо было принимать гостей и заботиться о том, чтобы какая-нибудь тетушка из Лужников не обиделась, что ее посадили ниже, чем тетушку из Голиков.
На именины, как я сказал, все присылали торты разных достоинств и вкусов, а подарков не дарили. Исключением был кум мамы – Михаил Карлович Розенталь, с которым она крестила и воспитывала своего воспитанника студента Колю Михайлова. Этот человек шестидесятых годов, один из выдающихся работников Государственного банка, неизменно дарил своей куме подарки, и всегда такие, что вносили что-нибудь новое в наш дом.
Дом наш, как я говорил, освещался стеариновыми свечами. Отец боялся ламп с фотогеном, как тогда назывался керосин, и вот однажды на именины мамы Михаил Карлович привез ей в подарок превосходную заграничную лампу для кабинетных занятий, необыкновенно устойчивую и совершенно безопасную. Отец признал ее удобство и безопасность, и вслед за ней лампы постепенно появились в нашем доме. После парадного обеда гости сидели в гостиной, играли в карты, в спокойные игры: в рамс, в преферанс. Танцев, ввиду поста и близости сочельника, никогда не было. Пили вечерний чай с замечательным подбором варений всех сортов. Так как большинство гостей соблюдало посты, то к тортам прикасались немногие.
Ввиду предпраздничного времени гости долго не засиживались, и часам к одиннадцати в доме наступала тишина.
На следующий день возобновлялись предпраздничные хлопоты и приготовления.
22. XII. 1941 – 4.1.1942
Глава 6. Круглый год. Рождество
Рождество приходило тихое, морозное, ясное. Оно не просто приходило: его встречали. Даже казенная гимназия встречала его каникулами: числа 21-го отпускали нас на все святки, до 7 января, – и сами педагоги добрели к Рождеству, в последний день занятий уроков не спрашивали, а читали что-нибудь вслух. Тут впервые за учебный год слышалось в классе не педагогическое, а художественное слово.
Даже педагоги! Хотя, разумеется, гимназия никак Рождество не праздновала: никаких елок в ней не устраивалось. Но зато она давала возможность семье праздновать Рождество, как кому было по душе и по обычаю, и в это празднование не вмешивалась.
Чем вспоминается прежде всего Рождество в нашем доме?
Прежде всего обилием всяких яств (но не питий!). На Пасхе были, так сказать, уставные яства, на которые падал отсвет церковный: пасха, кулич, красное яйцо. Освященную пасху, кулич и яйцо с четверговой солью «вкушали», как просфору, а не просто ели. На Рождество таких освященных «вкушаемых» яств не было, тут был просто праздник, радостный своей непосредственной радостью, так знакомой семье, особенно многочисленной: родился Младенец! И если по случаю «родин» и «крестин» обыкновенного младенца хлеб-соль поставлялись в необычном количестве и предлагались всем с особою радостью и щедростью, то какие же «радости» и «крестины» нужно было справить Божественному Младенцу!
Они и справлялись необыкновенно щедро, обильно и радостно по всей Руси. Справлялись так и в нашем доме.
Самый сытный, самый обильный обед в году был на Рождество, и был сыт и обилен он для всех, званых и незваных. Отец не высчитывал, кого надо ждать на Рождество, мама не совещалась с двумя кухарками, «белой» – Петровной и «черной» – Ариной, на сколько человек нужно готовить на Рождество на семью, на прислугу, на «молодцовскую», – отец только сообщал матери: «Я привез из городу еще окорок: очень мне приглянулся» или: «Я взял у Павлова сыру: очень хорош, слеза обильна», – и спрашивал маму только об одном: всего ли вдоволь припасено на праздник.
Но он знает, что мог бы этого и не спрашивать. Всего вдоволь. «Вдоволь» это идет и с собственного плетешковского двора, где поуменьшится к празднику гусиное и утиное население, «вдоволь» это идет из погреба, где стоят кадки с отличной солониной, и из кладовой, откуда немало банок с вареньем перенесено в дом.
Весь подсочельник и полсочельника посвящены стряпне и приготовлениям к празднику.
Но к половине сочельника все уже готово. Дом весь вымыт, вычищен, убран. Полы до блеска натерты полотерами. Годовой часовщик приходит, завел черные часы, проверил их ход: снизу им предстоит возвещать Новый год. Годовой же садовник осмотрел тропические растения, кое-что подрезал, кое-кому подсыпал земли. Вся прислуга сходила в баню. Все – и хозяева, и прислуга – причастились, приготовили себе к празднику обновы: никто не встретит его в старом платье, в ношеной рубахе, в одеванном костюме.
В церкви уже с самого Введения[166] поют:
«Христос рождается, славите! Христос с небес, срящите!»
Встречать рождающегося Христа нужно во всем новом. Так его встречали – или, по крайней мере, старались встречать: если не все было новое у старушки Елены Демьяновны, приходившей к нам на праздник из богадельни, или у городского «мальчика» Миши Постникова, то что-нибудь новое было непременно: у ней – косынка или нарукавники, у него – суконная куртка или ремень на куртку.
Все готовились к встрече с Христом. Но не помню, чтобы кто-нибудь в нашем доме говел, исповедовался и причащался в Рождественский пост.
Всем домом звезду Рождественскую не встречали, и говеть (поститься) до звезды не было законом в нашем доме: кто хотел, говел; кто нет, тот обедал в обычное время по строго постному чину.
Мама, няня, Петровна говели до звезды, говел до звезды и отец, приезжавший в этот день из «города» до первых сумерек. Мне всегда хотелось говеть с ним до звезды, но я был слабый, худой ребенок, и мне не позволялось это: нас кормили в обычное время.
Но я ждал появления первой звезды и переходил от окна к окну, выискивая ее появление в небе.
Какие чувства испытывал я при этом?
Их лучше всего выражают четыре строки из Фофанова, запомнившиеся мне с юности:
Еще те звезды не погасли,
Еще заря сияет та,
Что озарила миру ясли
Новорожденного Христа.
Да, я, маленький мальчик, искал на небе ту звезду, ту самую, что указала пастухам на Вифлеемскую пещеру, что привела волхвов к яслям новорожденного Христа, я искал эту неугасимую звезду – и находил ее.
Не всегда сияла она на зимнем небе, ее скрывали иной год низкие снежные облака, но всегда сияла она в моем детском сердце.
Сочельник близился к исходу.
Половина дома – помоложе – шла ко всенощной, меньшая половина – постарше – шла
