Каково же было удивление стражников, когда у ворот темницы появился сам хан, да еще такой взлохмаченный… Однако вопросов никто не задавал. Стражи взмахнули в воздухе кривыми саблями, вытянулись в струнку и, вперившись взглядами в необычных посетителей, беспрепятственно пропустили их внутрь.
Они вошли в квадратный зал. На стенах его коптящим пламенем горели факелы. За полудюжиной столов над огромными листами бумаги корпели писцы. Что они там писали – неизвестно. Может быть, списки заключенных, поступивших в тюрьму или выпущенных на свободу, или даты казней, или учет продовольствия для тюремщиков…
Один из писцов, по виду монгол, с густой черной бородой, поднял голову. Беатриче испугалась – похоже, сейчас его хватит удар: сидит на стуле как приклеенный, с открытым ртом и выпученными глазами…
– Что ты уставился на хана?! – раздраженно крикнул Хубилай. – Веди нас срочно в камеру венецианца Маффео Поло! Живо!
В следующую минуту началось настоящее столпотворение. Все повскакивали с мест, как переполошившиеся куры. Никто не знал, что надо делать, пока монгол, по-видимому, главный надзиратель, не грохнул кулаком по столу. Стол закачался, затрещал, словно под ударом кувалды, – тюремные надсмотрщики замерли как вкопанные.
– Что вы тут мечетесь, как стая китайских потаскушек?! – Голос главного надзирателя грохотал, отзываясь эхом в каменных сводах. – Вы что, не слышите, что говорит хан?!
Одному из тюремщиков он приказал зажечь три факела, другому велел:
– Ты узнай, где сидит венецианец! Я провожу хана в его темницу. А все остальные – возвращайтесь на свои места! Да поживее! – Он отвесил глубокий поклон Хубилаю. – Прошу прощения, вождь и повелитель! Не гневайся на своих никчемных подданных. Твое высочайшее присутствие лишило их остатков разума, они никак не могут прийти в себя.
– Дарую им свое прощение, – произнес Хубилай, – но только если они живо проводят меня к Маффео Поло! Скорее! У нас нет времени!
– Слушаюсь, мой господин и повелитель.
Главный надзиратель снова низко поклонился Хубилаю и что-то сквозь зубы скомандовал своим людям. Те покорно повиновались: куда-то исчезли и очень скоро снова появились – с тремя факелами. Пошли вдоль стен, освещая дорогу.
И все – хан Хубилай, Толуй, Беатриче, а с ними главный надзиратель – последовали за проводниками к камере Маффео.
Стояла духота – стены толщиной в метр, по-видимому, совсем не пропускали воздуха.
В свете факелов Беатриче замечала то тут, то там отгороженные решетками боковые ходы и зияющие дыры в полу. Приходилось то подниматься, то спускаться по лестнице, карабкаться по узким, шириной с ладонь, доскам, перекинутым через бездонные ямы. Монгол часто останавливался, чтобы нажать на потайной рычаг и открыть дверь для беспрепятственного прохода высоких гостей.
Страшную картину довершали дикие крики узников, доносящиеся из глубины подземелья, – как раз происходили пытки. Шли мимо бесчисленных массивных деревянных дверей, обитых железом. Пусть даже узник, задумавший побег, и отпер бы каким-нибудь образом такую дверь – все равно сгинул бы в этой кромешной темноте, заблудившись в лабиринтах, попав в расставленные на каждом шагу ловушки, тупики и ямы. Из этих застенков нет пути обратно – это настоящая преисподняя.
Узники колотили в деревянные двери – очевидно, слышали шаги тюремщика и его сопровождающих, а может быть, и видели сквозь щели свет факелов. Вопили о пощаде, о своей невиновности или проклинали все и вся – весь свет, что оставался за стенами темницы. Эти истошные крики перекрывали друг друга, звенели в ушах, постепенно ослабевая, пока не исчезали где-то позади…
Но еще страшнее те двери, за которыми стояла мертвая тишина. Кто в них – люди, потерявшие надежду на спасение?.. Или просто нет никого в живых?.. Умерли от голода и отчаяния или, хуже того, от элементарной инфекции?
Беатриче с ужасом вспомнила свое пребывание в бухарской тюрьме. Всего девять или десять дней провела она в полной темноте, изолированная от окружающего мира. Но и этого срока достаточно, чтобы потерять рассудок. Кромешная тьма и звенящая тишина до сих пор снились ей в кошмарных снах.
– Пришли! – Тюремный надзиратель остановился около нужной двери.
Беатриче давно перестала ориентироваться в тюремных лабиринтах, но, пожалуй, самое страшное место – вот оно: мокрые стены, запах плесени, мочи, испражнений и еще чего-то пострашнее…
Нетрудно догадаться, что за этими дверями лежат разлагающиеся трупы. По истошным воплям, доносившимся из-за одной из дверей, она поняла, что это камера пыток.
Ее замутило, лишь невероятным усилием воли ей удалось сдержать рвоту.
Надзиратель вынул связку ключей и открыл массивный замок с шипами.
– Входите! – И пропустил их вперед. – Только осторожнее, не прикасайтесь к шипам: они обмазаны ядовитой мазью. Вот вам два факела, а я буду ждать вас у входа. Одним вам отсюда не выбраться.
– Если ты верующая – молись, чтобы мы не опоздали! – прошептал Хубилай на ухо Беатриче.
Дверь открылась со страшным скрежетом – он отозвался эхом, – и они вошли в камеру.
Маффео сидел на полу с поджатыми ногами и молился. Руки закрывали лицо, он дрожал всем телом. Меч, предназначавшийся для того, чтобы положить конец его страданиям, лежал рядом, к счастью, нетронутый…
Их он встретил, стараясь держать себя в руках, – крепился. Но после всего, что рассказали ему Хубилай, Толуй и Беатриче, не сдержался. Из глаз ручьями потекли слезы, он рыдал, всхлипывая, как ребенок, – в сердце боролись облегчение и печаль.
Хубилай, в своем роскошном императорском одеянии, сидел на полу рядом с Маффео на куче заплесневевшей соломы, кишевшей всякой заразой. Но он словно не замечал ничего этого.
– То, что я совершил, не заслуживает прощения! – произнес Хубилай и положил руку на плечо Маффео. – И все же я надеюсь, что когда-нибудь ты простишь меня.
– Прощу тебя? – Маффео поднял голову. – Я уже простил. Мне ли тебя не понять? Будь Джинким мне братом – поступил бы точно так же. Скажу больше – я счастлив, что ты снял с меня чудовищное подозрение и больше не считаешь меня подлецом и предателем. Не изменил я дружбе, и не я погубил твоего брата.
Хубилай молчал, сжимая руку Маффео, и в глазах его блестели слезы.
– Спасибо тебе, мой друг! – проговорил он наконец хриплым голосом.
– И меня прости, Маффео Поло! – попросил Толуй и опустился перед венецианцем на одно колено. – Ведь я первым стал подозревать тебя.
Растроганный Маффео погладил Толуя по голове. Он чувствовал себя счастливым, как никогда, и в то же время испытывал стыд, что на какое-то время чуть не забыл о Джинкиме, о его преждевременной дикой смерти.
