— Эх, специалисты… Даже такой ерунды просчитать не можете, — Лобанов теперь уже откровенно иронизировал. — А еще говорите — прогресс… Ладно. Когда ни помирать, все равно день терять… Поехали, что ли?
— Сейчас. Ты сядешь в это кресло, компьютер подберет импульс психополя, совместит канал — и все. Только вот этот датчик пристегнем…
Лобанов успел еще раз, как-то бесшабашно-весело улыбнуться, вскинул к плечу сжатую в кулак правую руку — и исчез. Кресло опустело, на пол упали сорванные контакты, а на экране появилась надпись: «Переход осуществлен успешно, компенсация полная. Побочных эффектов не отмечено».
Игорь, чувствуя себя обессиленным настолько, будто он сам только что невероятным усилием воли перебросил Лобанова через пространство и время, опустился в соседнее кресло. Хорошо, что все зафиксировано в памяти автоматов, подумал он. На слово ему бы никто не поверил. Еще неизвестно, чем все это для него кончится. Сочтут, что превысил полномочия, нарушил какие-нибудь неведомые инструкции с двумя, тремя и более нулями. И применят меры воспитательного характера, вплоть до исключительных. Впрочем, за что? Он лишь выполнял указания компьютеров, вот пусть и отвечают, это их проблема.
Насколько же ему, Игорю, проще, чем Лобанову, подумал он с облегчением. Тот сейчас снова у себя, на своей беспокойной и неустроенной Земле, и вот ему не на кого переложить свои проблемы и заботы. Все нужно решать самому и самому за все отвечать полной мерой. Пусть даже только перед самим собой. И не только за дела, а, оказывается, и за мысли тоже…
Если верить, что именно от тебя зависят судьбы мира…
Игорь Пидоренко
Мухобой
Такой профессии — начальник — вообще нет. А Николай Антонович работал. Человека назначают руководить, если он это умеет. Если не умеет, то тоже назначают, но, чаще всего, разобравшись, что не того поставили, снимают. В Николае Антоновиче еще не разобрались. Вот он и работал начальником, впрочем, совсем маленьким. В конторе «Вторцветмета» были под его командованием три девицы послешкольного возраста, из тех, что в институты то ли не попали, то ли не стремились вовсе и пересиживали в мелких организациях несколько переходно-установочных лет.
Но и с таким маленьким коллективом Николай Антонович управиться не мог. Им бы самим кто руководил, как это и было всю его жизнь. Куда проще, а главное — спокойнее. Распорядились, а ты пошел и выполнил. На душе покой, нервы в порядке и не надо думать, как подчиненные отнесутся к твоим приказам. Николай Антонович в армии служил и даже до ефрейтора дослужиться не мог. О чем, однако, не жалел. В душе был недоволен и такой «ефрейторской» должностью, какую получил во «Вторцветмете». Хлопотно. Жена его, было, обрадовалась выдвижению, какие-то планы стала строить, но потом вспомнила всю совместную жизнь и, поняв, что назначение это — дело случайное, и не только дальнейшего роста не предвидится, но и с этой должности супруга скоро попрут, махнула рукой. Ибо был Николай Антонович в семейной жизни тих и законопослушен. Первые годы после свадьбы жена, памятуя поговорку о тихом омуте, все его подозревала в чем-то этаком. Но с течением времени успокоилась и эксплуатировала в меру сил и возможностей. Николай Антонович с супругой были людьми незлобивыми, детей не было, вот и жили потихоньку, угождая и не докучая друг другу.
Чего нельзя было сказать о девицах в конторе. Мужчину они в Николае Антоновиче не видели, начальника тоже. Поэтому попросту его игнорировали. Не как пенек или табуретку, но как личность, не заслуживающую внимания. Сидит некто в своем кабинетике — и пускай сидит. Говорит что-то — пусть говорит. В работе своей несложной они давно уже разобрались, а потому служебные указания начальника были им до лампочки. Не особенно наглели, но о строгой дисциплине в конторе и речи быть не могло. На первых порах Николай Антонович пытался делать робкие замечания за опоздания и отлучки в рабочее время, да, натолкнувшись на равнодушное молчание, почел за лучшее утихнуть и не приставать.
Было такое впечатление, что катится все само собой, без какого-либо его вмешательства. Начальник в представлении Николая Антоновича должен был громыхать, разносить, карать и миловать. Но он-то этого не умел. Потому сидел ежедневно за столом и делал свою часть бумажной работы. И терпеливо ждал, когда снимут.
Иногда Николай Антонович думал о своей жизни, прямой и спокойной. Ни всплесков, ни взрывов. Ему и не хотелось их.
«Жизнь, — рассуждал он, — должна быть удобной и легкой. По крайней мере, к этому нужно стремиться. Зачем суетиться, дергаться, искать? Что заслужил, то и получишь».
Однако грыз его червячок сомнений. А то ли он заслуживает, к тому ли предназначен? Может быть, не представился просто случай раскрыть внутреннее свое, не дала судьба повода к этому? И Николай Антонович прислушивался к себе — что же там, внутри, скрыто чрезвычайного? И скрыто ли? А самому поискать этого СЛУЧАЯ ему и в голову не приходило.
И еще мухи донимали Николая Антоновича. Огромные, нахальные, громко жужжащие мухи врывались в комнату через любую подвернувшуюся щелочку, и начиналось форменное представление. Вот уж на отсутствие любви со стороны мух он не мог пожаловаться. Казалось, жить без него не могли. Вились вокруг головы, садились на нос, ползали по столу, по бумагам, с прямо-таки реактивным визгом проносились мимо ушей. Через полчаса такого издевательства Николай Антонович начинал стервенеть. Дергался, махал руками, вскакивал, яростным шепотом ругался. Не помогало. Дихлофосом он травиться не хотел и объявлял открытую войну мушиной армии: скручивал трубкой газету и начинал избиение. Он лупил мух, где только мог достать: на столе, стенах, окне. Но мухи тоже не дуры, прогресс умственный и у них наблюдается. Быстро соображали, что самое спокойное место на потолке, по причине высоты и недосягаемости. Уцелевшие собирались группками вокруг плафона, пережидали приступ ярости у Николаи Антоновича. Едва тот откладывал газету и садился за стол, все начиналось сначала. Спасения от них не было.
А тут еще подслушал он случайно, как одна из девиц по телефону сказала кому-то: «Наш мухобой». Это Николая Антоновича просто доконало, поскольку сомнений, в чей адрес было сказано, у него не возникло. И как они прознали? Он ведь всегда, перед тем, как мух бить, дверь на ключ запирал…
Вот так обстояли дела, но однажды к Николаю Антоновичу зашел посетитель. Дело у него было пустяковое, решили его быстро, но даже за это короткое время посетитель заметил, как истово хозяин кабинета отмахивается от мух. Приметил и газетную трубку на краю стола.
— Беда просто с этими мухами, — сказал сочувственно. — Ничем их не возьмешь. Раньше хоть «липучки» продавали.
Сразу понятно — родственная душа! Николай Антонович был в таком угнетенном состоянии духа, что тут же отозвался на замечание посетителя. И излил все, что наболело. И про мух, и про девиц своих («мухобоя» тоже упомянул).
И ведь не ошибся! Посетитель внимательно выслушал, а потом сообщил:
— Знаете, есть одно средство. И эффективнейшее! Так мух убирает — никаких «липучек» не надо!
Николай Антонович загорелся. А тот, долго не ломаясь, пообещал завтра же это средство занести, только предупредил, что оно необычное и потребует от применяющего определенного личного мужества. Но Николай Антонович впал в такое эйфорическое состояние, что на последние слова посетителя внимания не обратил. И зря.
На следующее утро, придя и контору, он узнал, что вчерашний посетитель уже был и оставил коробку с запиской. В записке он извинялся за то, что срочно вынужден уехать, и просил не удивляться, не пугаться, а пользоваться средством безо всяких сомнений.
Однако пришлось Николаю Антоновичу и удивиться, и испугаться, и посомневаться.
Когда он, предварительно заперев дверь кабинета, распечатал коробку, то поначалу решил, что посетитель что-то напутал. Ибо был в коробке миниатюрный ангар, в котором находился еще более миниатюрный самолет. К коробке прилагалась краткая инструкция, а в ней вполне серьезно предлагалось использовать самолет для уничтожения мух. Нужно было установить ангар на ровной поверхности, лучше всего на столе, подключить шнур к розетке и нажать кнопку, расположенную на стенке ангара.
Что Николай Антонович, ничтоже сумняшеся, и проделал. Когда же пришел в себя, настал черед испугу, оказалось, что то ли ангар вместе с самолетом и со всем кабинетом вырос, то ли сам Николай Антонович уменьшился. Стоял он теперь у будто бы нормальных размеров самолета, а впереди, за воротами ангара, простиралось бесконечное пространство крышки стола и на горизонте, словно гора, высилась стопка гигантских книг. Он, конечно, испугался, но по прошествии какого-то времени немного успокоился, и испуг загасила злость на посетителя, втянувшего его в такую дурацкую историю.
