мою руку.
— Я выживу. Я не думаю, что он действительно хотел причинить мне боль.
Из моего горла вырывается всхлип, когда реальность обрушивается на меня во всех ярких красных красках.
— Он... он не хотел? — мой голос ломается, когда влага пропитывает мои щеки и шею.
Джер качает головой.
— Тогда... тогда... тогда почему... почему я нажала на курок? Скажи мне, Джер! Если я не собиралась спасать тебя, если я не должна была этого делать, почему я нажала на курок?
— Потому что он хотел этого, Аннушка. — Голос Джереми смягчается, а голос моего брата никогда не смягчается. — Он выглядел так, будто ему больно и он решил увидеть, как все это... закончится.
— Нет... — всхлипываю я, ударяясь о грудь брата. — Ах... ах... Это... больно. Почему это больно? А... сделай так, чтобы перестало болеть. Там было много крови, Джер. Что если он...? Что если... Что...
Слово вяжет и душит меня, отказываясь быть произнесенным вслух.
Мой брат прижимает меня к своей груди своей здоровой рукой, и я плачу.
Я просто плачу и плачу, пока мне не кажется, что у меня не осталось слез. Пока я не думаю, что потеряю сознание от боли, которая разрывает мою грудь. Образ красного и его бледного лица преследует меня.
Лицо, к которому, возможно, никогда не вернется жизнь, потому что я покончила с ней. Своими собственными руками, я, блядь, покончила с ним.
Когда мои слезы превращаются в икоту, Джер ведет меня в ванную, за руку, как когда я была маленькой, упала и испачкалась.
Он включает кран и терпеливо оттирает мои руки от крови.
Трёт.
И трёт.
И снова трёт.
Все красное смывается в канализацию в призрачной симфонии малинового цвета на фоне белого. Но следы остаются под моими ногтями, цепляются за мои пальцы, отказываясь исчезать.
Затем Джереми моет мне лицо и расчесывает пальцами мои спутанные, грязные волосы. Закончив, он ведет меня обратно в мою комнату.
Я безжизненна, наполовину живу, наполовину мертва. Я не протестую, когда он усаживает меня на изножье кровати и приносит мою аптечку.
Он начинает промывать порезы на моих пальцах, на ладонях.
Я касаюсь его плеча, и слезы, которых, как я думала, уже нет, собираются на моих веках и текут по щеке.
Мой голос звучит слишком хрипло, слишком грубо.
— Он ударил тебя ножом... Я думала... я думала, что он собирается убить тебя... Я не могла... я не могла позволить ему сделать это. Я не могла потерять тебя. Я не думала, когда нажимала на курок. Почему я попала ему в грудь? Я пыталась промахнуться, но было слишком поздно. Слишком поздно.
Джереми гладит мою руку.
— Все в порядке, Аннушка.
— Нет! Это не нормально! Он не собирался убивать тебя, но я убила его... Я убила человека, которого люблю, Джер. Я у-убила его... Я... Я...
— Он не умер. — Говорит он медленно, терпеливо. — Ты не убийца. Ты просто любишь меня, и это нормально, Аннушка. Выбор — это нормально.
Это только заставляет меня плакать сильнее, даже когда я пытаюсь очистить его рану. В итоге я причиняю ему еще большую боль, и он говорит, что ему придется просто зашить ее.
Джереми не отходит от меня. Ни когда я, наконец, теряю сознание. Ни когда я просыпаюсь в слезах.
Даже когда я ударила его и обвинила в том, что он прервал нас в тот вечер в продуктовом магазине.
За то, что он отвез меня обратно домой.
Я виню его за то, что именно благодаря ему я узнала правду о моих злополучных отношениях.
Я виню его за то, что он слепо пошел на помощь Николаю, когда это было не нужно. Я нелогична, эмоциональна, и во мне царит полный беспорядок.
Но мой брат все время рядом со мной, молча предлагая свою поддержку, с пониманием принимая удары моих слов.
Киллиан приходит и накладывает ему швы в моей комнате. Когда я спрашиваю его, слышал ли он есть ли новости, он смотрит на меня и уходит, не сказав ни слова.
Представьте себе мое удивление, когда на следующее утро я просыпаюсь рано утром Джереми говорит:
— Ты хочешь поехать в больницу?
— Ты... ты действительно позволишь мне?
— Если не позволю, ты улизнешь за моей спиной и сделаешь что-нибудь глупое. Я все равно пойду к Николаю, так что ты можешь посмотреть издалека.
— Он... в порядке?
— Николай или Крейтон?
Я сглотнула.
— Оба?
— К счастью, Николай не перерезал себе горло слишком глубоко. Крейтон, однако, находится в отделении интенсивной терапии. У него обширное кровоизлияние, и он находится в коме. Следующие два дня будут важны для того, чтобы решить, будет ли он жить или умрет.
Я прижимаю ладонь ко рту и бешено трясу головой.
Нет. Это не может быть правдой.
Джереми отдергивает мою руку.
— Забудь об этом, Анника. Или ты рассыпаешься и увядаешь, и помяни мое слово, если ты это сделаешь, я запру тебя здесь к чертовой матери без возможности выбраться. Или ты принимаешь душ, переодеваешься и встречаешь меня внизу, чтобы мы могли вместе поехать в больницу. Третьего варианта не будет. — Затем он направляется к двери. — У тебя пятнадцать минут.
Я на автопилоте принимаю самый быстрый душ в истории и отключаю все свои мысли.
Когда я переодеваюсь и спускаюсь вниз, Джереми уже ждет меня, держа одну руку в кармане, а другой листая свой телефон.
Он кивает в знак одобрения, и мы садимся в машину.
Во время поездки в машине мне и лучше, и хуже. Лучше, потому что я не плачу как ребенок, хотя мне этого хочется. Хуже, потому что прошлой ночью я хотя бы онемела.
Теперь я чувствую каждый укол эмоций. Каждое биение сердца и каждое испорченное воспоминание.
Я могу вспомнить в ярких деталях, как держала пистолет, как нажимала на спусковой крючок. Я чувствую ощущение конца света, которое овладело моей головой.
Все произошло слишком быстро и в то же время слишком медленно.
Джереми продолжает ехать молча, давая мне все необходимое пространство. Даже если звук двигателя становится удушливым, а дороги сливаются в одно целое.
Я прислоняю голову к окну и дышу так тяжело, что стекло запотевает.
— Если мы увидим полицию, мы заберем тебя оттуда. — Говорит мне Джереми, не отрывая глаз от дороги. — У меня нехорошее предчувствие по поводу
