Глава V
— Почему с моей дочерью не дружишь? — никак не реагируя на мои заключительные слова, ни с того ни с сего вдруг спрашивает дядька.
— У меня с Ленкой нормально, — сбитый с толку, отвечаю я ему.
— Нормально! Какое слово нашел. Сестра она тебе, — ядовито замечает он и, помолчав, продолжает: — Сейчас пойдем домой, возьмем твою тетку Прасковью, Ленку и двинемся на кладбище. Большой грех забывать своих предков. До тех пор пока мы их помним, молимся о них, мы неуязвимы.
— Дядь, ты партийный, а говоришь о какой-то молитве, — пытаюсь теперь я зацепить его.
— Они, предки, основа нашего духа, а партийным, пожалуй, больше, чем другим, нужна сила духа, — усмехается он в ответ и продолжает: — Жизнь имеет смысл, если существует связь между нами и всеми теми поколениями, которые создали нас, а через грядущее поколение — с нашим будущим. Недаром люди говорят, когда знакомятся: «Скажи, кто ты был, а кто ты есть, я сам узнаю».
На кладбище, а точнее, на его остатках, мы оказываемся часа через три. Мне пришлось сбегать на конюшню за лошадью, дядьке — сходить в школу за женой, где она учительствовала, потом Ленка куда-то пропала…
На месте тетя Прасковья берет инициативу на себя. С ней мы пересекаем погост, выходим за его ограду и останавливаемся у расколотого замшелого камня.
— Здесь, — говорит она, — похоронен Джелал, твой пращур. Он был мусульманин, и поэтому его схоронили за оградой.
— Мы же русские, при чем здесь мусульманин? — удивляюсь я.
— Олег Юрьевич Якушин владел этими землями, — раскидывая руки и как бы охватывая все окрест, говорит тетка. — Он участвовал в русско-турецкой кампании и привез пленного турка себе в холопы.
— Так значит, получается, что этими землями владели Якушины? И почему же мне никто не говорил, что я потомок орловского помещика? — ядовито спрашиваю я дядьку.
— Зачем задавать вопросы, на которые всем известен ответ, — сухо бросает он.
— И двух лет не прошло, как Сталина не стало, а его соратники уже успели перелицеваться! — с язвительной усмешкой констатирую я. — А я помню, как вы, здоровенные мужики, тогда размазывали слезы кулаками. Как плакал, уронив голову на стол, мой отец.
— Дурак ты или прикидываешься? Неужели ты в самом деле думаешь, что о происхождении, скажем, твоего отца в органах не знали? Он же с сорок шестого года был в охране Сталина! Люди, преданные Отечеству на генетическом уровне, нужны были Сталину.
Кстати, тебе известно о том, что твоего деда Максима Максимовича красные расстреляли? Он воевал на стороне белых. Заболел тифом, и те, отступая, завезли его к жене, то есть к твоей бабушке Екатерине Дмитриевне.
Пришли красные. Согнали всех мужиков в центр села. Дед твой тоже оказался среди них. Он еще не оправился от болезни, и его сильно лихорадило. А был Максим Максимович только в нательной рубахе. Один из солдат, по акценту латыш, говорит: «Папы, тайте теплое что-то этому. Смотреть плохо, он трясется». Мать и принесла отцу шинель. А на ней погоны! Его тут же к стенке и поставили.
Закончили свое пребывание в селе эти борцы за счастье русских рабочих и крестьян тем, что взорвали церковь, мельницу, сожгли помещичий дом и капище Перуна. Погибли не только родовые документы, с капищем сгорели древние фолианты, свитки, дощечки, хартии со священными текстами. Так-то, племянник, решай задачку!
— В войну немцы осквернили кладбище, — дополняет мужа тетя. — Они сровняли с землей захоронение Максима Максимовича. По его и другим могилам, вминая кресты, ползали их танки. Гитлеровцы увезли в Германию мраморные надгробия Максима Денисовича и его жены.
— А пленный турок, говорят, был красивый, — невпопад встревает в разговор Лена.
— От этого красавца и забеременела Маша — единственная дочь вдовца Олега Юрьевича, — зло вставляет дядя. — Для дворянина это не только позор, но и изгнание из общества. Турка он засек до смерти. А насчет дочери сговорился с малоземельным, но многодетным казаком Щербаковым. Маша была просватана за старшего сына казака — Дениса. В приданое Олег Юрьевич пообещал пять десятин земли.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— И случилось неожиданное! — восклицает Лена. — Соседский помещик стеганул Дениса плетью за то, что он не поклонился ему. Тот выхватил у него ногайку и отхлестал ею самого помещика. Его приговорили к каторжным работам за самосуд. Вернулся Денис домой через шесть лет, но уже не Щербаковым, а Самосудовым. Такую фамилию ему дали на каторге. Маша его ждала. Вот могилы Дениса и Марии, — указала Лена на два грубо вырубленных из камня креста. — Это казацкие кресты.
— Значит, Денис и Мария поженились? — переспрашиваю я.
— Да, и Мария первого ребенка назвала Максимом. Кроме него, было у нее еще четверо детей, — отвечает дядя.
— За год до возвращения Дениса Олег Юрьевич вместе с пятилетним Максимом, которому дал свою фамилию, уехал за границу. Он считал, что отмена крепостного права и события, которые последуют за этим, — настоящее безобразие. Жил Олег Юрьевич со своим внуком то в Германии, то во Франции, потом в Москве или в Питере. Он дал первенцу Марии прекрасное образование. А вот в какой из столиц или в какой стране похоронил Максим своего деда, мы не знаем.
Хозяйство Олег Юрьевич оставил на управляющего поместьем Владимира Вячеславовича Кузнецова, пращура стоящей перед тобой тетки. Он был язычником, поклонялся богам, что были у русов, до принятия христианства. Владимир Вячеславович вел добропорядочный образ жизни, питался как вегетарианец и был честен до идиотизма.
— Был у меня еще и брат. Погиб в войну, — уточняет тетя Прасковья. — Вера, его жена, одна сына растит. Ты, я знаю, с ним дружишь. Ее считают ведуньей.
— Марии, — продолжает дядя, — хорошо знавшей характер Кузнецова, не стоило большого труда обвести его вокруг пальца. Сумела она заставить управляющего подготовить бумаги, с помощью которых прихватила все земли отца. Момент был очень благоприятный для таких дел после отмены крепостного права. Она оформила земли на себя и на всех детей, кроме Максима.
Максиму Денисовичу было за тридцать, когда он вернулся на родину. Пытался он поправить свое положение выгодным браком. Посетил некоторых состоятельных соседей, имевших девиц на выданье, но всюду встретил холодный прием.
— И на ком, ты думаешь, женился Максим? — спрашивает меня Лена. И сама же отвечает: — На дочке Кузнецова. Тот, видимо, хотел загладить свою вину перед Максимом Денисовичем.
— Мой пращур оказался далеко не бедным, — перебивает дочь тетя. — Максим Денисович с его помощью построил водяную мельницу и зернохранилище. Кузнецов на первых порах выделял ему средства на развитие его деятельности по скупке, продаже и переработке зерна. И Максим Денисович здорово преуспел в этом.
У него родились три дочери и сын, которому при крещении тоже дали имя Максим. Все они получили образование в Питере. Девочки там и замуж повыходили, и следы их в годы революции потерялись. Один Максим вернулся в родной дом и продолжил дело отца.
Погиб Максим Денисович по чистой случайности. Его придавило деревом во время заготовки дров. Натура у него была такая — во все дела влезал. Сам все контролировал до мелочей.
Революция нарушила традицию рода в вопросах образования. Не было возможности своевременно учиться ни у моего мужа, ни у твоего отца, ни у Анны.
— Грех не вспомнить и о твоих дедушке и бабушке по матери, хотя здесь и нет их могил. Они ведь из деревни Вороновки, — вступает в разговор дядя Кирилл. — Семья Щербаковых состояла из шести человек. Сами родители: отец Иван Федорович и мать Марина Ивановна, да детей у них было четверо: Яков, Ольга, Мария и самая младшая Александра — твоя мать.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Ивана Федоровича в армию не призвали из-за грыжи. Хозяйство Щербаковых сохранилось, несмотря на войну и революцию. Они даже немного разбогатели. В двадцать четвертом году твой дед Иван построил большой кирпичный дом. Он был строг, и все, включая и детей, трудились в полную силу. Мать твоя с малолетства за скотиной ходила. Особенно она дружила с телочкой. Та ее так любила…
