Она неохотно кивает. Пытаюсь выдавить улыбку, плохо получается, ведь я знаю, что не могу дать ей ни одного ответа на ее вопросы. Не могу, если бы даже и хотел.
Выхожу из машины, обхожу ее кругом, чтобы занять место за рулем, а Кэмрин пересаживается на пустое кресло рядом. Мимо проезжают две легковушки, ослепляя нас фарами. Захлопываю дверь и сижу не двигаясь. Кэмрин смотрит в боковое окно, мысли ее наверняка блуждают там же, где и мои: она чувствует себя потерянной, неуверенной в себе, может быть, ей даже страшно. У меня никогда и ни с кем не было чувства такой близости, и это медленно убивает меня. Протягиваю руку, чтобы повернуть ключ зажигания, но не делаю этого, просто держу пальцами медную головку и тяжело вздыхаю.
— Нам еще долго ехать, — говорю я тихо, не глядя на нее, включаю зажигание, и мотор, ворча, оживает снова.
Она поворачивает ко мне голову, я это сразу чувствую.
Бросаю на нее ответный взгляд:
— Пожалуйста, если хочешь.
Едва заметная улыбка — и лицо ее снова оживает. Она кивает.
Включаю плеер, высвечивается название диска. В динамиках слышится музыка группы «Бэд компани». Помня о нашем уговоре, хочу сменить диск.
— Не надо, — просит Кэмрин, — оставь.
Ее едва заметная улыбка теплеет.
Интересно, помнит ли она ту первую ночь, когда мы познакомились в автобусе и я попросил ее назвать любую песню группы «Бэд компани». Она сказала: «Я готов для любви». А я спросил: «Правда?» Я сам не знал тогда, зачем это спросил, наверное, пошутить хотел, но теперь понимаю, что уже тогда все и началось. Как странно, что сей час звучит эта песня.
Мы едем по южной части штата Луизиана, потом сворачиваем на восемьдесят второе шоссе и по нему въезжаем в штат Техас. Сегодня утром с губ Кэмрин не сходит улыбка, несмотря на то что мы уже в Техасе, и я сам не могу удержаться от улыбки, глядя на нее. Всю дорогу у нас опущены стекла, и она уже час сидит, высунув в окно голые ноги. Я гляжу в зеркальце с ее стороны, хочу посмотреть, что творится сзади, но вижу только изящные накрашенные ногти.
— Что это за автопробег, если нельзя на ходу свесить ноги в окно! — вопит она, стараясь перекричать музыку и ветер, свистящий в ушах.
Волосы ее сейчас заплетены в одну косу, но выбившиеся пряди летают по всему лицу.
— О, как ты права, — откликаюсь я и жму на газ, — и что это за автопробег, если тебя не трахнет дальнобойщик!
Она поворачивается ко мне:
— Что-о?
— Вот именно! — ухмыляюсь я и выстукиваю пальцами на баранке ритм песни. — Это обязательно. Ты разве не знала? Ты должна сделать одно из трех. Первое, — поднимаю я палец, — выставить ему голую попу.
Кэмрин смотрит на меня огромными — уже и сам не знаю, от удивления или от ужаса, — глазами.
— Второе: когда мы поравняемся с ним, ты будешь делать вид, что мастурбируешь.
Глаза ее еще больше округляются, рот раскрыт.
— Или третье: просто делать ручкой вот так, — я сжимаю кулак и начинаю двигать рукой вверх-вниз, вверх-вниз, — чтобы он включил свой гудок.
Она с облегчением вздыхает.
— Ну ладно, — говорит она тоном, не допускающим возражений, и по лицу ее пробегает загадочная улыбка, — я достойно завершу наше путешествие: потрахаюсь с первым попавшимся дальнобойщиком.
Минут через десять видим впереди нашу жертву… Гм, нет, скорее «счастливчика», ведь в главной роли не кто-нибудь, а Кэмрин. Дорога до горизонта прямая, как стрела, по обеим сторонам плоская равнина без единого деревца. Догоняем фуру, пристраиваемся в хвосте и плетемся за ней со скоростью шестьдесят пять миль в час. На Кэмрин сейчас чертовски соблазнительные шортики, больше похожие на трусики, я их просто обожаю. Она распрямляет голые ножки, лежавшие согнутыми на сиденье, и опускает их на пол. Потом гнусно ухмыляется, и меня это почему-то возбуждает.
— Ну что, готова? — спрашиваю я, убавляя музыку.
Кэмрин кивает. Я сначала заглядываю в зеркальце бокового и заднего вида, потом вперед, чтобы убедиться, что дорога свободна от случайного транспорта.
Выезжаю на соседнюю полосу, а Кэмрин тем временем уже лезет ладошкой спереди себе под шортики.
У меня сразу встает.
Я ни минуты не сомневался, что она блестяще справится!
Гляжу на нее, мрачно усмехаясь, в голове полный сумбур грязных мыслей и соблазнительных картинок. Она отвечает такой же ухмылкой. Жму на газ, мы медленно начинаем обгонять фуру, пока наши кабины не оказываются рядом.
«Черт возьми, вот это да…»
Рука Кэмрин двигается медленно, неторопливо, но довольно заметно под тоненькой тканью шортиков. Большим и указательным пальчиком левой руки она довольно низко оттягивает резинку, можно всласть любоваться ее голым животиком. Голову она откидывает на спинку сиденья и сползает еще ниже. У меня самого голова идет кругом, я едва могу следить за дорогой. Она закусывает нижнюю губу и начинает двигать пальчиками под шортами быстрее, быстрее, а потом с такой яростью, что я уже начинаю думать: неужели все натурально? У меня уже так стоит, что кокосовые орехи можно колоть.
А фура как ехала, так и едет, ни быстрее, ни медленней. Движения Кэмрин сводят меня с ума, я сам не замечаю, когда нога отпускает педаль газа и стрелка спидометра начинает падать. Интересно: то же самое происходит и с фурой? Она не уходит вперед, а остается на одном с нами уровне.
— Да едрена ты вошь, мать твою! — вдруг доносится из кабины фуры громоподобный хрипатый крик. — Ты что, детка, хочешь, чтобы меня кондрашка хватила, зараза? Ох-хо-хо!
А у меня уже проснулся инстинкт собственника, я резко сбрасываю скорость с шестидесяти пяти до сорока пяти, и фура пулей улетает вперед. И как раз вовремя: по встречной полосе навстречу мчится еще одна.
Гляжу на Кэмрин, а сам сознаю, что взгляд-то у меня безумный. Она вынимает руку из-под шортиков и улыбается.
— Ну, этого я от тебя никак не ожидал!
— Чего я и добивалась, — отвечает она и упирает голые ножки в дверцу, загородив мне зеркальце бокового вида.
— А ты что, на самом деле… делала это?
С сорока пяти миль в час скорость уже упала до сорока. Сердце бешено колотится в грудную клетку.
— Да, а что? — смотрит она на меня невинными глазками. — Но не думай, не для того шоферюги…
Она усмехается и отбрасывает в сторону непокорные пряди, летающие вокруг рта. Глаз от него не могу оторвать… так бы и впился жадными губами…
— Не думай, я на тебя не сержусь, — говорю я, усилием воли заставляя себя снова глядеть на дорогу. Так и разбиться недолго. — Просто у меня… маленькая проблема.
Кэмрин опускает глаза к моему паху, потом, озорно наклонив голову набок, снова смотрит на меня. О-о, эти глаза совратят и святого! Затем подвигается ко мне вплотную и хватает штуку, торчащую у меня между ног. Сердце снова, отчаянно трепыхаясь, начинает колотиться о ребра. Я держусь за баранку с такой силой, что белеют костяшки пальцев. А она целует меня в шею, потом в щеку, подбородок, снова в щеку и добирается до уха. Я холодею и с головы до ног покрываюсь гусиной кожей.
