Не успел я войти во вкус, как радио внезапно замолчало… Я знал, что это значит, и поэтому стал усиленными темпами вбивать в свою глотку хлеб и пить чай: мне ведь вовсе не хотелось, чтобы тревога, о которой сейчас скажут по радио, не дала мне возможности полностью насладиться трапезой!
К вечернему небу Москвы уже взлетали тревожные сигналы сирены, а по радио вслед за внезапно наступившей тишиной последовали словесные троекратные сигналы о воздушной тревоге.
Я встал. «Идти в убежище или нет?» – подумал я. Дома оставаться не хотелось – было бы тоскливо, а быть в убежище со всеми бабами и малышами меня тоже не прельщало, тем более, что тревога, видимо, не должна была быть долгой, так как до сих пор Москва отделывалась только пустыми тревогами – налетов еще ведь не было!
– Ну, ладно, пойду в убежище, может, ребят там встречу – веселей будет – сказал я вслух. Я накрыл салфеткой опустошенную посуду, оставил радио включенным и этим самым дал ему возможность передавать вой сирены и дальше, а сам вышел в парадное.
Со всех этажей стекались вниз раздраженные люди, скрытно и открыто крывшие германских выродков, а вахтер спокойно сидел у окна за своим столом, освещенным синей лампой, и поторапливал людское стадо со своего подъезда.
Я не спешил и поэтому, спустившись в убежище, к своему удивлению, сделал неприятное открытие: все лавки в коридорах были уже заняты. Тогда я принялся искать знакомые лица. Не успел я отойти далеко от лестницы, как в одном из коридоров встретил Мишку, восседавшего в углу на скамейке. Тут уж собралось довольно изрядное, но знакомое мне общество: Розка Смушкевич, Мишкина поклонница, затем Ленка Штейнман, что из нашего класса, и некая Люда, также, видимо, неравнодушная к Стихиусу.
– Ура! Левка! – загремел Мишка на весь коридор. – Ну, теперь нашего общества нет краше в мире. Тебя и не доставало!
– А чего это вдруг? – удивился я.
– Да, видишь вот, вокруг меня одни бабы! Теперь я хоть буду чувствовать себя смелее!
– Тише же, Мишка! Спят кругом, а ты раскричался! – сказала Ленка Штейнман.
– Да ты, Мишка, и один вообще уже привык быть бойким в женском обществе, – сказал я. – Сознавайся прямо!
– Не скрою, – смеясь, ответил он. – Чего скрывать? Это дело уже известное! Стесняться баб мне, что ли!
– Ну и культурный же у тебя язык, Мишка, – нравоучительно, но весьма миролюбиво сказала Розалия.
Ко всеобщему удовольствию и всеобщей неожиданности, к нам вскоре подошел Борька Волков. Я не помню, фигурировал он уже у меня в дневнике или нет, но я скажу, что это мой старый товарищ по нашему дому, скромный и вообще хороший парень, которому сейчас я был очень рад, так как давно уже с ним не встречался. От него я сейчас узнал, что, как только грянула война, он из школы, где доучился до 8 класса, ушел на завод, продукция которого непосредственно отправляется на фронт.
На его голове белела повязка, скрывающая часть светлых волос. Мы, конечно, обратили на это внимание.
– Это на заводе, – улыбаясь, пояснил он. – Винт один упал.
– А я уж думал не в борьбе ли с диверсантом, – сказал Мишка. – Или, может, Борик скрывает? Нам ведь известна его скромность.
– Не-ет, – улыбнулся тот в ответ.
Время шло. В убежище было тихо и мирно. Слышались вздохи спящих… кто-то храпел пополам со свистом… в общем, картина была преподобная.
– Что-то долго отбоя нет, – сказала Люда, глядя на ручные часы. – И тихо кругом, и отбоя не дают. Первый час уже.
– Видимо, за городом большой воздушный бой идет, – пробовала угадать Роза.
– Уж ты скажешь! – засмеялся Мишка. – Вот не терплю панику! Может, наши самолеты сейчас над Берлином!
– Уж ты тоже хватил, Мишка, только в другую сторону, – сказал я. – Если б было по-твоему, то не у нас, а в Берлине была бы тревога.
– Ой, тише, ребята!.. – тихо произнесла Розалия, и ее глаза сразу расширились.
Точно из глубоких недр земли, откуда-то издали послышалось несколько глухих ударов… Это было похоже на нечто страшное и ужасающее, которое тяжелыми шагами приближалось к нам… Мы замолчали.
Снова послышался шум, но в виде одного удара: то, очевидно, был одинокий выстрел зенитки. Но он был уже ближе и более звонким.
– Слышишь, Левка? – спросил меня Боря.
– Слышу.
Не успел я ответить, как послышался приглушенный грохот, и стены убежища глубоко вздрогнули… Пол затрясся, а с потолка рядом с нами трахнул об пол кусок известки.
– Это не зенитка, – сказал я.
– Уж не бомба ли? – произнес Мишка. – Только от взрыва фугасной бомбы может быть в земле такое сотрясение.
– Боже, неужели немцы прорвались в город? – спросила Люда.
А черт их знает, – ответил Стихиус. – Где-то близко упала… Народ в коридоре стал просыпаться, разбуженный сотрясением, начались толки о случившемся, но это пока был лепет полуспящих существ, так что ничего путного и связного никто из них не мог сообразить.
Вдруг в нас все замерло… Совсем над головой, будто бы тут наверху, рядом грохнули оглушительные пять залпов, звонких и с раскатистым эхом. Мы посмотрели машинально вверх на потолок.
– Эге! – сказал Мишка. – Это зенитка на нашем доме заработала.
В это время раздался второй сотрясающий удар… Стены и пол как бы стали уходить из-под ног… Послышались крики и ругань…
– Вторая фугасная где-то близко упала, – сказал я.
Предполагаемому взрыву бомбы ответили точно такие же пять залпов зенитки.
– Черт подери! – обрадовался Мишка. – Автоматическая зенитная батарея! Здорово! Вот я и услыхал ее! По пять снарядов сразу выпускает! Эх, красота!
– Да, это автомат! – согласился я.
– Эх! Автомат! Одно слово, что стоит! – восторгался Мистихус.
Я тоже был заинтересован тем, что происходило наверху; не было сомнений, что там, в воздухе, разыгралась трагедия Москвы… Теперь я не сомневался, что дожил и переживаю первую бомбардировку своего города. Короче говоря, в эту ночь фашистам удалось прорваться и устроить налет на нашу столицу.
Оглушительный грохот вновь потряс воздух… Многие вскочили на ноги!
– Полдома нет, – сказал я. Все дружно рассмеялись, но часть проснувшихся интенсивно выругалась по моему адресу, так как сейчас, якобы, не время было шутить. Это говорили явно те, кто впал в полную трусость и панику.
Розка тоже струсила, и мы все всласть поиздевались над ее слабостью. Мишка еще даже сказал ей, мол, пока есть надежда на то, что можно будет еще отыскать какую-нибудь целую кастрюлю в развалинах ее квартиры.
К нам прибежал Володька, невысокий, чумазый, курносый мальчуган из 19-го подъезда и доложил, что хитростью вылез на улицу и видел, как по небу бродили лучи прожекторов.
– Значит, налет, да? – испуганно спросила Розка.
– Чего спрашивать? Ясно, налет, – ответил он. – Слышали два взрыва-то какие были? – спросил он.
– Еще бы не слыхать, – ответил Мишка.
– Это фугасные бомбы близко две упали.
– А откуда знаешь? – спросил я.
– Говорят так дежурные, что на улице. Ну, я, может, еще вылезу, – сказал он. – Потом приду. – И он скрылся.
– Нам бы удрать, – шепнул я Борьке и Мишке.
Те не успели мне ответить, как где-то над головами прозвучала трель коротких звонких выстрелов с таким громким и звучным эхом, что похоже было, будто стреляли в пустом огромном зале.
– Очередь пулеметная, – сказал я.
– Да, да! Зенитный пулемет, – согласился Мишка.
Минут на пятнадцать нам пришлось замолчать, так как сверху послышался такой умопомрачительный грохот, состоящий из выстрелов автоматов и простых зениток, что, казалось, будто половина Москвы взлетела на воздух. Это продолжалось около четверти часа. Потом все сразу умолкло.
Время было около 2-х часов. Прошло полчаса в гробовой тишине, потом – пятнадцать минут – выстрелы не возобновлялись.
– Может, их отогнали, отбой скоро, может, будет? – подумала вслух Люда.
Но вот снова издали послышались громоподобные раскаты.
– Немцы-то, подлецы, планомерно волнами налетают! Здорово! – сказал Мишка. Видимо, было так, ибо периоды полной тишины и громоподобных концертов чередовались. Мы с Мишкой считали эти «волны» и были удивлены такой продолжительностью налета; было уже около четырех часов тревоги, а до отбоя было еще, видимо, далеко – очевидно, крупные воздушные силы немцев обрушились на Москву.
Вскоре примчался Володька, который рассказал нам о падении большого количества зажигательных бомб у нас во дворах дома; в подтверждение он показал нам искореженный стабилизатор (хвост) одной бомбы, который он выклянчил у дежурных. Это был металлический круг с ножками зеленого цвета, и сам он состоял из какого-то блестящего сплава – то, видимо, был горючий сплав из определенных металлов. Мы разглядывали эту диковинку как пришельца с Марса: ведь это был кусок вражеской нам страны – он родился где-то на военном заводе в Германии и направлялся к Москве на фашистском самолете, чтобы падением своей бомбы вызвать воспламенение наших московских очагов жизни…
