Читаем без скачивания Механизм пространства - Генри Олди

– Спешу заверить вас: мой интерес носит сугубо научный, более того – теоретический характер. Здоровая общественность заинтересована в публикации…

– Я сам сторонник прогресса, – прервал его министр. – Иначе меня не назначили бы на этот пост. Но сейчас речь идет о государственных интересах Франции. Как член правительства, я вынужден признать правоту военных. В конце концов, Дания и Франция были союзниками; вы, бывший офицер, должны нас понять. Благо государства – превыше всего!

– Разумеется! Наше Общество ни в коей мере…

– Наши военные считают иначе!

Гизо вскочил и принялся расхаживать по кабинету, отсекая каждую фразу резким взмахом руки.

– Ваша назойливость по отношению к Карно исчерпала терпение военного министерства. А визит на нефтеперегонный завод?! Вы нам это прекратите, мсье Торвен! Мало вам неприятностей с полицией? Слава богу, ваши друзья вовремя покинули Францию. И я рекомендую вам последовать их примеру.

– Помилуйте! У меня дела в Париже! Разве я нарушаю французские законы?

«Рассказать ему об Эминенте? – лихорадочно размышлял Торвен. – О том, что жизнь Карно под угрозой? Что это даст, кроме дополнительных подозрений? На публикацию вояки все равно не согласятся…»

– О законах вспомните, когда вас придут арестовывать! Поймите же, я пытаюсь вас спасти. Если у вас и впрямь дела в Париже – сидите тише мыши. И за десять лье обходите дом Николя Карно. Иначе вам в лучшем случае грозит депортация из страны. В худшем – обвинение в шпионаже. Или вы просто исчезнете без следа. Мне не хотелось этого говорить… Но вы, кажется, не понимаете, в каком положении оказались!

Зануда все отлично понимал. Он как раз выбирал между гильотиной и камнем на шее (с моста – в Сену!), когда в дверь постучали.

– Я занят! – с раздражением бросил Гизо.

– Простите, господин министр. Это срочно.

В дверях маячил взволнованный секретарь.

– Хорошо. Я оставлю вас на пару минут.

Быстрыми шагами министр пересек кабинет и захлопнул за собой дверь. Торвен прислушался, но из приемной донеслось лишь невнятное бормотание.

Вернулся Гизо так же стремительно, как ушел.

– Я же говорил вам: уезжайте! У Карно холера. Только что сообщили. Или вам жизнь не дорога?

– Как же так?! – забывшись, Зануда вскочил и охнул от боли в ноге. – Это ошибка! Карно болен скарлатиной! Я справлялся у врача…

– Ваши сведенья устарели. Скарлатина была раньше. Холера, мсье Торвен. Тысяча чертей! – холера… Заклинаю вас: уезжайте из Франции! Какова бы ни была ваша истинная цель – возвращайтесь в Копенгаген!

– Он жив?

Министр отмахнулся, белый, как полотно.

– Больше вам здесь делать нечего. Ученый вы или шпион – какая теперь разница…

5

«Окна и двери домов заперты и открываются лишь затем, чтобы вынести на улицу умерших от холеры. Постепенно опустели все общественные места. В кафе и клубах никого, повсюду царит гробовая тишина и мрачная пустота».

«Двое неблагоразумных пустились бежать, преследуемые тысячами взбешенных людей, обвинявших их в том, что они дали детям холерную тартинку. Преследуемые второпях бросились на гауптвахту, где и укрылись; но караульная в одно мгновенье была окружена толпой; посыпались угрозы, и никто не смог бы остановить убийство несчастных, если бы полицейскому комиссару Жакмену и старому гражданскому чиновнику Генрики, находившимся там, не пришла в голову счастливая мысль разделить между собою тартинку и съесть ее на глазах всей толпы. Это присутствие духа возбудило тотчас же в толпе смех взамен ярости. Так мало нужно, чтобы довести толпу до бешенства или успокоить…»

«Считается, что в большинстве случаев сильные душевные переживания могут привести как к ухудшению состояния больного, так и вызвать заболевание. Поэтому к болезнетворным факторам холеры относят перенапряжение, гневные выходки, неожиданное горе, неприятности и, конечно, страх. По разным данным, в Париже от эпидемии скончалось от двадцати двух до сорока тысяч граждан…»

Апофеоз

Вечер, опытный борец, навалился на город. Крутил руки деревьям в Люксембургском саду, ломал тени домов на Монмартре. Вода в Сене шла рябью – серая, страшная. Над головой, освещены кострами, разведенными во дворах, а то и прямо на мостовых, плясали тучи. Вбирая дым, багровые по краям, как нос пьяницы, они сплетались в дикой оргии – молча, без капли дождя.

На фонарном столбе, возле которого Эминент свернул на бульвар, билась в истерике листовка. «Мщение! Мщение! Рабочих, попадающих в больницы, отравляют, так как находят, что больных слишком много. Каждую ночь по Сене спускают барки с трупами. Мщение! Смерть убийцам народа!»

Неподалеку стучали молотки – это заколачивали дома. Холера за день выжирала здание сверху донизу – от крохотных мансард, снимаемых бедняками, до подвалов, где, подстелив охапку соломы, коротали ночь трубочисты. Селиться там не рисковал никто. Предпочитали спать на ступенях лестниц, под каштанами набережной, где угодно, лишь бы не в моровом склепе, еще недавно – приюте живых.

В забитых зданиях плакали младенцы. Никто не хотел забирать сирот. Случаются дни, когда милосердие становится обузой, смертельно опасным риском. Слыша плач, у стен лаяли голодные собаки.

– Медальон, мсье! Купите медальон, и останетесь живы!

Горбатая старушонка протягивала связку дешевых медальонов. Кругляши из меди, со свежей чеканкой – Святая Женевьева с агнцем, – укрепленные на тонких цепочках, свешивались с морщинистой ладони. Тихо звеня, они словно просили: купи нас!

– Архиепископ благословил! Кто носит, не болеет! Больные исцеляются, мсье… Монахини из конгрегации Святого Викентия де Поля уверяют – у них тридцать учениц, и лишь одна презрела медальон…

Не ответив старухе, как будто ее не существовало, барон фон Книгге прошел мимо. Шелест цепочек, звон кругляшей; стук молотков. В спину, еле слышное, неслось:

– Одна, мсье! Только одна… скончалась в муках!..

Скорчившись, у входа в табачную лавку валялся труп – хорошо одетый мужчина средних лет. Цилиндр откатился в сторону, на проезжую часть. Рядом с лицом несчастного блестели осколки стекла. Два часа назад он отказался подчиниться требованиям толпы и выпить содержимое бутылки, которую нес из аптеки – нашатырь. Уверившись, что он несет яд, желая подлить его в фонтаны, толпа растерзала жертву.

Аптекаря, продавшего нашатырь, убили позже – он якобы намеревался подсыпать мышьяку в бочки виноторговца, поднявшего крик. Виноторговца оправдывало то, что он от страха не спал третью ночь, поддерживая себя крепким хересом, и в каждой мыши видел ангела смерти. Аптекарю оправдания не нашлось.

– Бей врачей!

– Уходите! Будем стрелять!

– Убийцы!

Обезумевшие люди трясли решетку больницы Отель-Дье. Ворота были открыты настежь, но, как ни странно, никто не спешил ворваться на территорию больницы этим простым, доступным каждому способом. Протискиваясь между орущими парижанами, санитары тащили в Отель-Дье больных – на носилках, грубо сколоченных досках, а то и просто на плащах. Если носилки были снабжены примитивными занавесками, не позволяя больным, еще живым, видеть лица сограждан, орущих о смерти, то беднягам, кому достались плащи и доски, приходилось довольствоваться одеялами, укрываясь с головой.

Выстроившись перед входом в больницу, ждал пикет солдат. Готовые стрелять по единому слову командира, они мрачно молчали. Вчера двоих, заболевших холерой, унесли в палаты прямо с дежурства. Утром прислали пополнение – трех новобранцев.

Миновав Отель-Дье, Эминент ускорил шаг.

За патроном уныло плелась свита. Рыжий мошенник Бейтс озирался, словно высматривал ищеек, и поминутно нюхал платок, смоченный камфарой. Вся одежда Бейтса пропиталась резким, пряным, чуть сладковатым запахом. Казалось, он тащит за собой ароматический шлейф. Рядом шагал великан Ури, надвинув шляпу на глаза. От камфары Ури чихал – будто палил из пушки.

– Мы хотим оформить всех докторишек! – бормотал он, с сожалением оглядываясь на больницу, взятую в осаду. Нерешительность парижан раздражала великана. Содрав с фонаря листовку о «врачах-отравителях», он прихватил ее на память. – Всех-всех! Мы хотим сломать их стальные пилки! Зачем идти дальше? Бей врачей – нам очень нравится…

Замыкал процессию китаец. Помахивая тросточкой, он шел молча, не интересуясь ничем. Будь Чжоу Чжу беспечен или радостен, он мог бы ввергнуть случайного зрителя в ужас. Нет, дело обстояло хуже – он был равнодушен. Происходящее не пугало его, но и не доставляло удовольствия. Генерал, следящий за ходом баталии, продуманной наперед, а главное, чужой; химик, наблюдающий многократно изученный процесс; сын Поднебесной, где знают, как во благо державы сжигать излишек населения в топках войн, голода или болезней – сегодня генерал Чжоу рассчитался по долгам.