тут же передал Борису Рудянскому. К тому времени проверка в госпитале была закончена, выздоровевших раненых отправили в запасные полки, нуждающихся в лечении перевели в армейские госпитали, а медперсоналу предоставили месячный отпуск. Борис Рудянский как раз собирался ехать в Темников. Он очень обрадовался письму отца и сердечно благодарил Алёшкина за помощь.
Через много лет после этого Борису стало известно, что Рудянский получил назначение в один из госпиталей Балтийского флота на должность ведущего хирурга, там и окончил войну. После войны он вернулся в свой Онкологический институт имени Герцена, защитил докторскую диссертацию и проработал там ещё много лет до выхода на пенсию.
Глава семнадцатая
Но вернёмся к делам 27 хирургического госпиталя. Госпиталь этот пока ещё оставался единственным военным лечебным учреждением Таллина, поэтому загрузка его была велика. Хотя раненых поступало не очень много, но они поступали беспрерывно и после обработки не эвакуировались. Многие раненые требовали серьёзного хирургического вмешательства, иногда операции приходилось делать повторно отяжелевающим раненым. Всем хирургам, всем медсёстрам, дружинницам и санитарам приходилось работать по 12–16 часов в сутки, так же работал и Борис. Ему, кроме того, нужно было выполнять административную работу начальника госпиталя, а также участвовать в различных совещаниях санотдела армии, которые стали проводиться довольно часто. Госпиталь посещали и разные важные начальники.
На пятый день работы в Таллине сюда приехал начальник сануправления Ленинградского фронта, генерал майор медицинской службы Верховский. Осмотрев госпиталь, он остался доволен установленным порядком и качеством проводимой хирургической работы. В беседе с Алёшкиным он, между прочим, сообщил, что на него, а также на начсанарма Склярова, из правительства Эстонии, и именно от Наркомздрава, поступила жалоба на незаконное занятие здания бывшего лечебного учреждения Эстонии.
— Я доложил об этой жалобе командующему фронтом маршалу Мерецкову. Когда тот узнал, что до прибытия наших войск это здание занимал немецкий госпиталь, он приказал ответить так: «Здание бывшей эстонской больницы, а впоследствии немецкого госпиталя, будет занято лечебными учреждениями фронта до тех пор, пока в этом будет необходимость». Такой ответ мы и послали Наркомздраву.
Между прочим, недели через две, когда Пярница уже не был наркомом здравоохранения Эстонии, выяснилось, почему он так хлопотал об освобождении здания больницы. Оказалось, что до установления советской власти в Эстонии, до 1940 года, он был одним из совладельцев этой больницы.
Генерал Верховский удивил всех своей причудой. Он оставался ночевать в госпитале, и когда ему на ужин предложили несколько самых изысканных блюд, старательно приготовленных поварами, попросил убрать всё это, вместо них принести ему чугунок картофеля, сваренного в мундире, постного масла и селёдку с луком. На удивлённый вопрос Бориса о таком странном заказе, генерал ответил, что всякими разносолами его потчуют в военторговской столовой, а вот варёной картошки по-домашнему он не ел с начала войны.
По его приглашению в этой трапезе принял участие и Борис, который тоже давно не ел простой картошки с селёдкой. После ужина Верховский поблагодарил за угощение и заявил, что, вообще, он их деятельностью доволен. Своё положительное мнение о работе госпиталя генерал передал санотделу армии, в результате чего по представлению начсанарма начальнику и личному составу госпиталя была объявлена благодарность в приказе по армии.
Огласить этот приказ поручили старому пациенту Алёшкина, члену Военного совета армии, генералу Тынчерову. После торжественного чтения приказа перед построенными медиками, свободными от работы, он остался обедать. Конечно, повара и тут постарались и приготовили очень вкусные блюда. Теперь это сделать было нетрудно: продсклад имел в своём распоряжении самые разнообразные продукты, а бывшие ресторанные повара, работавшие на кухне госпиталя, всегда были рады щегольнуть своим искусством.
Решил угостить знакомого гостя и Игнатьич. Когда на складе обнаружили, кроме продуктов, солений, маринадов, консервов, варенья, и несколько ящиков алкоголя, Игнатьич, с разрешения Гольдберга, захватил пару бутылок с водкой и коньяком для начальника госпиталя, чтобы угощать приезжавших гостей. Особенно привлекли его внимание бутылки с какой-то очень красочной этикеткой, на которой вокруг картинки что-то было написано не по-русски, как он потом оправдывался. Борис практически не употреблял алкоголь, и даже большая часть положенной «наркомовской нормы» доставалась Игнатьичу, поэтому подобранные им трофейные запасы пока оставались в неприкосновенности.
Желая особенно почтить важного гостя, Игнатьич поставил и раскупорил перед Тынчеровым одну из этих красивых бутылок. Тот, тоже не блиставший знанием иностранных языков, с любопытством рассмотрел красочную этикетку, налил себе около половины стакана прозрачной, чуть желтоватой жидкости и, по привычке многих военных, залпом осушил стакан. К изумлению и страху Игнатьича, после этого генерал вскочил из-за стола, стал плеваться и отчаянно ругаться, едва переводя дух.
В комнату, где проходил обед, зашёл Борис. Тынчеров обрушился на него:
— Ты что, отравить меня вздумал?! Что это ты мне подсунул? Такую гадость пей сам!
Алёшкин схватил бутылку, прочитал надпись на ней и чуть не рассмеялся:
— Да это же уксус, — воскликнул он, — французский уксус! Вон, смотрите, даже и место изготовления написано, Париж (помогли детские занятия по французскому языку).
Тынчеров прямо зарычал. Он повернулся к дрожавшему от волнения, страха и стыда Игнатьичу:
— Что же ты, чёртова перечница, меня вздумал уксусом угощать?! А ещё говорил, что это самое лучшее вино! Тащи, оболтус этакий, хоть водки поскорее, запью эту гадость.
Борис этим инцидентом был тоже немного напуган. Он знал, что Тынчеров отличался вспыльчивым и неуравновешенным характером, и, кто знает, может быть, после благодарности, которую он только что объявил, за это угощение можно и по шее получить. Но генерал уже перестал испытывать жжение и, не дожидаясь появления Игнатьича с водкой, с аппетитом принялся за соблазнительно пахнувшие кушанья.
— Вот чёртов старик, как подвёл! Да и я тоже хорош, сколько раз закаивался пить всякую трофейную заграничную бурду, а тут на тебе, чуть не полстакана сразу хватил… И что за черти, для уксуса такую красивую этикетку придумали! Поневоле за какое-нибудь диковинное вино примешь, — говорил Тынчеров, вертя бутылку в руках. — А ты, друг, что же не смотришь, чего этот твой ординарец гостям подаёт? Скажи спасибо своим поварам, они отличными кушаньями мне настроение подправили.
Так этот инцидент и окончился для Бориса благополучно.
* * *
Примерно через неделю после этого события, в Таллин приехал госпиталь № 31, в котором начальником был старый приятель Бориса Перов. Он подобрал себе отличное здание какой-то большой школы около театра «Эстоний» и приступил к развёртыванию в нём своего госпиталя. В этом здании во время войны тоже находился немецкий госпиталь. Помещение значительно пострадало, и прежде, чем начать в нём работу, нужно было
