Читаем без скачивания Бардадым – король черной масти - Юрий Гончаров

Тетка, дремавшая на корзинах с фруктами, очнулась от его возгласа, шарахнулась испуганно в сторону, инстинктивно схватясь за корзины руками.

– Учут их, учут, а они одно знай – только бы фулюганничать! – заворчала она осудительно, косясь на Костю.

Девушки, трещавшие орехами, женщина с ребенком на коленях, парни в джинсах, листавшие журналы, прочие люди, находившиеся поблизости – все с любопытством повернули к Косте свои головы.

– Бам-м! – ударил на перроне звучный колокол.

– Га-аждане пассажы-ы! – прохрипело на весь зал из репродуктора. – Скорый поезд Севастополь – Москва прибывает на первый путь. Стоянка поезда – пять минут. Будьте осторожны при посадке в вагоны…

Зал взметнуло на ноги. Парни кинулись к рюкзакам. Тетка, усмотревшая в Косте хулигана, которому не пошло в прок ученье, стала торопливо связывать веревкой корзины, чтобы вскинуть их на плечо.

Тяжкий гул, сотрясая пол, стены, накатился на вокзальное здание; казалось, он сметет его, обратит в груду развалин. Но гул пронесся мимо. В пролетах высоченных окон, выходивших на платформу, замелькали зеленые вагоны, замедляя свой бег под шипение тормозов.

Костю толкали, ударяли по ногам острыми углами чемоданов. В потоке спешащих людей он выбрался сквозь узкие двери на платформу. Номер своего вагона он запомнил неверно и, когда добежал до головы поезда, оказалось, что надо в хвост. Уже на ходу он втиснулся в тамбур битком набитого вагона, ступая по ногам, отыскал свою полку, поставил на нее чемодан.

Сидеть он не мог – все в нем так и ходило от возбуждения. Он поместился в проходе, лицом к открытому окну с мелькающими станционными строениями, будками, семафорами, пирамидальными тополями, сунул в рот сигарету и поперхнулся дымом от слишком глубокой затяжки.

– Вот оно что! Вот оно что! – так и стучало, стучало у него в голове.

Так, значит, не деньги! Не деньги! И не Извалов! Артамонов – вот кто был целью, вот из-за кого пришел убийца в дом!

Колеса вагона ритмично громыхали на стыках рельс, а Косте казалось, что и они, в лад с лихорадочным бегом его мыслей, повторяют, подсказывают ему – всё громче и настойчивее: не деньги! не деньги! Ар-та-мо-нов! Ар-та-мо-нов!

– Гражданин, это ваше место?

Лысоватый, раздобревший на курортных харчах дядя, успевший уже переоблачиться в пижаму, тронув Костю за локоть, указывал на его нижнюю полку.

– Можно мне под нее чемодан положить?

– Хорошо, кладите, – отмахнулся Костя.

Ну, конечно же, конечно, не деньги! Теперь все получает настоящее объяснение! Преступник из «неправильного» становился совершенно «правильным», и все, что́ он сделал, ка́к он сделал, приобретает логичный и вполне понятный вид… Недаром, недаром Костю вело чувство, что надо искать, найти истинную побудительную причину…

– А может, вы со мной полками поменяетесь? – опять раздался над ухом голос лысоватого дяди. – Не возражаете? Вам и наверху будет удобно, а я во сне, знаете ли, ворочаюсь…

Костя едва удержал в себе те слова, которые так и просились у него с языка.

– Ладно, располагайтесь.

Чтоб лысый не вздумал приставать к нему еще с какой-нибудь ерундой, Костя ушел в другой конец вагона, в пустой, наполненный громом колес тамбур.

Вот теперь все и связывается!.. Почему вещи в комнатах остались такими нетронутыми? Да потому, что в комнаты никто даже и не входил! Не входил в них преступник! Ему Артамонов был нужен, а не деньги!

«Стоп! Как же – не деньги? – сказал себе Костя, будто со всего разбегу налетев лбом на стену. – Денег-то ведь нет. Деньги – взяты!»

У него даже остановилась на миг кровь – от чувства, что его догадка, такая блестящая, решительно все открывающая, рушится в прах…

«Но почему непременно думать, что деньги взяты убийцей? Что они похищены? – тут же возразил он себе, оспаривая мнение, которое следствие по делу Извалова с самого начала приняло за основной, краеугольный факт. – Денег, действительно, нет. Но где? Только на том месте, куда они были положены Изваловой. Вот и все, а вовсе не то, что денег вообще нет в доме, что они исчезли из него в ночь убийства. Этого никто из следователей не проверял, даже не догадался сделать. Извалова сказала – и так с ее слов, вгорячах, все дальше и пошло… А деньги, возможно, лежат – но только где-нибудь в ином месте. Ведь с того момента, как Извалова положила их в комод, и до того, как ее муж и Артамонов были убиты, прошло немало времени – полутора суток. Извалова уехала в райцентр восьмого мая утром, – принялся высчитывать Костя, – убийство произошло глубокой ночью, спустя примерно шестнадцать часов… За эти часы Извалов вполне мог переложить деньги куда-нибудь еще. Он мог это сделать перед тем, как ехать на станцию встречать своего гостя, оставляя дом без охраны, только запертым на замок. Мог сделать вечером восьмого. Он и Артамонов расположились ночевать на веранде, и он мог подумать, что в деревне знают о том, что он взял из сберкассы крупную сумму; влезть в окошко ничего не стоит, а уж если кто заберется, несомненно в первую очередь проверит комод как наиболее подходящее для хранения денег место. А вот если их перепрятать, сунуть под какую-нибудь неприбитую половицу или в печной отдушник – наткнуться на них грабителю будет уже не так просто…»

Косте до реальности отчетливо вообразилась черная, пропахшая сажей отдушина и то, как мирно, спокойно и нетронуто лежат в ней злополучные шесть тысяч – шесть заклеенных полосками банковских бандеролей пачек…

Жаркая испарина прохватила его с головы до ног. Он глубоко, потрясенно вздохнул, чтобы притормозить биение своего сердца.

«А топор?!» – вспомнил Костя. Убийца оставлял его в коридоре. Значит, все-таки он входил в комнаты? По той картине, что сложило расследование, он убил, поставил топор, вошел в комнаты за деньгами, точно зная, где они лежат, зная, что в комнатах никого нет, он ни с кем не встретится и, стало быть, оружие ему уже не нужно… Так что же делал, чем занят был преступник в те минуты, когда топор стоял в коридоре и с его лезвия на пол натекала кровь?

Темный, ночной человек осторожно, неслышно, расплывчато, как бесплотная тень, двигался перед Костей во мраке…

А ничего он не делал! – вдруг увидел Костя, именно увидел, с такою же явственностью, как денежные пачки в черном жерле отдушины, – будто незримо и неслышно сам был все время возле ночного человека, с первой минуты, когда, крадучись, вошел он в дом по ступеням голубовато-серого от света звезд крыльца.

Он вошел в дом, приблизился к двери на веранду, услыхал дыхание спящих… Он шел к Артамонову, ему нужен был Артамонов, и больше ни о чем он не думал, ни о каких деньгах…

На затопленной мраком веранде, с задернутыми ситцевыми занавесками от взглядов с улицы, было не распознать, кто из спящих Артамонов, кто Извалов. Не зажигать же огня! И потому убийца дважды поднял и опустил топор…

А потом он поставил его в коридоре, возле двери, как сделавшую свое дело и уже ненужную ему вещь, и, так же крадучись, ступая на носки, чтоб не заскрипели половицы, чтоб не наделать шуму, пошел к выходу, на крыльцо…

Может быть, в дверях, может быть, на крыльце, а может, уже на дворе – он остановился, Он подумал про топор. Сознание его работало затемненно, толчками; он не первый раз убивал людей, но так – все-таки, наверно, впервые. И все же он сообразил, что на топорище могли остаться отпечатки его пальцев, по которым его опознают, которые выдадут его. Он вернулся и взял топор и, наверное, тщательно обтер рукоять, но уже не поставил на прежнее место, а вынес его наружу, с собою, хитро и зло сообразив, что лучше и безопасней и во всех отношениях для него верней и подходяще – подкинуть топор кому-нибудь в дом, в сарай, в огород, в колодец. Топор обязательно станут искать, найдут – и это будет такая улика, от которой защититься – ох, как не просто!.. И подкинуть – тоже, наверное, подумал он, обязательно должен был додумать, если только не держал уже это в голове готовым, обмозговав заранее, – подкинуть надо не в случайный двор, не к бабке Гане, например… Исполнить это надо с расчетом, хитро и тонко, так, чтоб улика эта не выглядела одиноко, а попала бы как звенышко крепкой цепочки… И все тогда пойдет мимо него, никакая милиция, никакие следователи, будь они хоть семи пядей во лбу, не учуют, в чем тут истинное дело…

Городской капитан доискивался, лаял ли в ту ночь, с восьмого на девятое, Пират. Нет, он не лаял. Он и не должен был лаять. Напротив, он радостно, как старому знакомому, другу, вилял хвостом, слыша звук шагов ночного человека, различая во мраке его фигуру, обоняя его запах, почти такой же привычный ему, как запах двора, дома, его хозяев…

Трое солдат-отпускников, звонко топоча подкованными сапогами по железному полу, прошли через тамбур со стороны переходного между вагонами мостика, что-то спросили у Кости, кажется, – далеко ли еще до ресторана. Костя даже не расслышал их вопроса.